Harry Potter: Utopia

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » I MAKE SPELLS NOT TRAGEDIES » When fire and ice cross...


When fire and ice cross...

Сообщений 1 страница 30 из 31

1

http://s8.uploads.ru/dvlx5.gif

http://s4.uploads.ru/IjcpO.gif

http://sd.uploads.ru/YmfQe.gif

When fire and ice cross...

ДАТА: XVIII

МЕСТО: Empire

УЧАСТНИКИ: Traitor and Servant of the Empire

Пути Господни неисповедимы. Кто-то становится офицером и стражем порядка, а кто-то оказывается по другую сторону баррикад, в числе бунтовщиков и предателей Родины. В попытках восстановить справедливость и равноправие, как известно, гибли тысячи людей. Война внутри страны - самое страшное, что может быть. И кем считать тех, кто идет против власти? Когда пересекается огонь и лед...
Империя напоминает потасканную и обессиленную проститутку, истекающую собственной кровью после череды сокрушительных войн, окончившихся около тринадцати лет назад, и до сих пор не сумевшей подняться на ноги, чтобы двигаться дальше. Голод, болезни, мор бедняков умело скрываются за праздными выкриками, песнями и танцами знати, у части из которых не осталось практически ничего, кроме пары выцветших платьев и собственной гордости. Никто не желает признавать своего разорения, и все старательно играют отведенные им роли, в том числе и император, которого обвиняют в пьяных кабаках не столько в проигрышах сражений, сколько в праздной лени и не умении править в послевоенные годы.
До определенного момента все эти возмущения и недовольства императором оставались лишь пустыми разговорами, но около полугода назад группа молодых аристократов, не столь давно выпустившихся из застенок имперской военной академии, решили, что пора что-то менять и взять судьбу страны в свои руки.
Юнцы, совсем еще мальчишки, пропавшее будущее аристократии.


Второстепенные персонажи

император Марк Третий - правитель Империи. Некогда действительно решительный и смелый правитель сильно изменился после проигранных войн. Отстранился не только от внешней, но и от внутренней политики, погрязнув в выпивке и женском внимание. Человек пожилой и крайней неприятный, сраженный подагрой и паранойей

Адриан де л' Адамс - обучался вместе с дез Альби в военной академии, но на два года младше. Смышленый, смелый и дерзкий юноша, в котором Шерубен видит отражение своего младшего брата, умершего в возрасте шести лет от чахотки. Дез Альби любит Адирана самой нежной и трепетной любовью и желает, чтобы он жил

Густаф и Эллиот ван Хорн - друзья дез Альби с академии. Вместе с ним стояли у истоков революции. Эллиот погиб в бою на площади, когда попытался защитить упавшую на землю женщину от мушкетера. Густаф умер в тюрьме. Одни говорят, что он умер из-за серьезной раны, но Шерубен уверен, что Густаф умер потому что не мог жить без брата

Кларенс ван дер Бейль - глава тюремной охраны. Участник войн, был выгнан из армии из-за своего пристрастия к алкоголю и женщинам, после чего несколько лет проработал в Высшей Имперской Военной Академии на должности главы охраны и порядка. Именно на этом посту ощутил весь вкус власти и осознал наличие в себе садистских и гомосексуальных наклонностей.

Льюис ван Дорн - один из участников революции. Обучался вместе с Адрианом. Никогда не желал связывать свою жизнь с войной и какими бы то ни было военными действиями. Мечтал стать врачом. На втором году обучения дез Альби вступился за него перед ректором, когда ван дер Бейль обвинил его в краже. Испытывает сильную привязанность к Шерубену. Был ранен в ногу при бою на площади и вместе с остальными представителями аристократии посажен в тюрьму.

виконт Гренуа и барон Картье - находятся на службе у Его Императорского Высочества. Участвовали в подавлении революции на центральной площади столицы

Жак - дворецкий месье дю Валя

Месье и мадам Шатье - месье преподает в Высшей Имперской Военной Академии географию, мадам, на несколько лет моложе своего мужа, развлекает себя званными ужинами и легким флиртом с молодыми преподавателями и курсантами. У них есть трое дочерей, с младшей из которых, Луизой де Шатье, у Шерубена была небольшая интрижка на одном из ужинов, устроенных ее маман

[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

Отредактировано Benedick Gamp (2018-04-01 21:21:25)

+4

2

Запустив пальцы в свои всклокоченные и непослушные кудри, отливающие бронзой, Шерубен запрокинул голову назад, прикрывая горящие от усталости глаза. Он уже не помнил, когда последний раз спал, ел и думал о чем-то, кроме выточенных из дерева фигур, расставленных на карте столицы. Стоило ему сомкнуть отяжелевшие, словно бы налитые свинцом веки, и перед внутренним взором тут же возникали деревянные кони и люди, которых невидимая рука передвигала вдоль аккуратно подписанных улиц прямиком к горящей свече, обжигающий воск которой падал на карту. В этой полудреме, заменявшей дез Альби сон последние несколько дней, деревянные фигуры сгорали в огне с криками преисполненные мучениями и отчаяньем. Неужели революция, даже не начавшись, была обречена на провал? Тряхнув головой, скидывая со светлых, будто бы выжженных на солнце ресниц остатки кошмара, Шерубен поднялся на ноги. У него не было времени на сомнения. До начала революции оставались считанные минуты. Проведя рукой по волосам, дез Альби подошел к столу, за которым, склонив голову, словно бы в молитве, сидели его верные друзья. Эллиот и Густаф - братья-близнецы, что были похожи как две капли воды и между тем разнились так же отчетливо, как ласковый щенок и наглый кот. Эллиот был добрым и мягким. Не редко его мягкосердечие играло с ним злую шутку, и, если бы не брат, всегда готовый прийти на выручку и защитить плаксу Эллиота, младший из близнецов давно бы раздал остатки отцовского наследия на благотворительность для пьяниц и куртизанок. Густаф был всего лишь на пару минут старше Эллиота, но считал себя главным в их дуэте, а если уж Густаф что-то решил, то переубеждать его было неблагодарным и бесполезным делом. И Шерубен любил их за это. Эллиота за его доброту, что успокаивала и вселяла надежду в завтрашний день. Густафа за его ослиное упрямство и упорство, в котором тот ничуть не уступал самому дез Альби. Рядом с братьями, примостившись на жестком табурете сидел Адриан, подперев свою склоненную голову кулаком. Он был самым молодым из них. Над его верхней губой только-только начал появляться пушок, а лицо еще не потеряло мальчишеской остроты и угловатости. Несмотря на юный возраст, Адриан был отличным стрелком и прекрасно держался в седле. Подойдя к столу вплотную, Шерубен задумчиво потрепал Адриана по его обжигающим чернотой волосам. Мальчишка дрожал. От страха? Адриан отрицательно помотал головой и признался, что ему холодно. Ночь и, правда, выдалась вьюжной. Ледяные порывы зимнего ветра врывались сквозь дребезжащие старостью ставни, заставляя молодых людей невольно кутаться в камзолы. Тишину комнаты нарушило лишь завывание метели. Говорить было не о чем. Все слова уже были сказаны, все ходы продуманы и просчитаны - обратного пути больше не было. Похлопав Адриана по плечу и ободряюще улыбнувшись близнецам, дез Альби направился в сторону выхода. Время пришло.
Последние полгода они активно вели подпольную деятельность - выпускали листовки с агитационными лозунгами, пытаясь взбудоражить народ, аккуратно садили и взращивали семена недовольства и возмущения в кабаках и пабах, притворяясь их завсегдатаями, читали наперебой запрещенную литературу и писали похабные стишки о сексуальных похождениях Марка Третьего и его любимой вороной кобылы. Они сеяли сомнения и смуту, заставляли людей думать и задумываться, но все это шло слишком медленно. Уставший и голодный народ не был способен дать отпор тирану и деспоту. Люди скорее мечтали о тарелке с мясным бульоном, чем о справедливости и равенстве. Это злило и выводило из себя, но было понятно. Народ Империи обессилел и нуждался в руке помощи. Так вот она! Дез Альби протянул руку вперед, обхватывая пальцами ручку двери и распахивая ее одним резким движением. В лицо ему тут же ударил колючий ветер, принесший с собой запах тревоги. Когда Шерубен переступил порог дома, снег заскрипел под его ногами, и на короткий миг дез Альби уловил давно забытый запах яблок и карамели. Когда-то для него так пахла зима. Поправив саблю и пистолеты, он быстрым шагом двинулся к толпе, ожидающей своих капитанов. С каждым шагом, с каждым скрипом страх покидал его сердце, а уверенность в том, что все должно быть именно так и ни как иначе становилось только сильнее. Взъерошенные волосы торчали во все стороны, камзол был распахнут, а верхние пуговицы попали не в свои петли рубашки. Он совсем не изменился с академической скамьи, только стал выше.
-Тихо! Пост’гоиться! - громкий голос вмиг разнесся по рядам. - Господа, в’гемя п’гишло. Сегодня мы изменим этот ми’г. Сегодня мы очистимся от скве’гны и помоев, кото’гые на нас каждые день выливает п’гавительство. Ве’гхушка нашей п’гекрасной Импе’гии гниет! Мы те, кто спасет нашу Импе’гию! Те, кто сделает ее лучше. Свободнее! Сп’гаведливее! Мы ждали достаточно. Настало в’гемя действовать. И это сегодня! - переводя взгляд с одного лица на другое, Шерубен делился своей уверенностью и силой с каждым, кто стоял перед ним. Этим людям он доверяет свою жизнь, эти люди вверяют ему свои. - Мы - новое поколение Импе’гии! Мы - новая жизнь и сила. Мы те, кто сломает изжившие себя устои и создаст для себя и своих потомков новую, не’гушимую Импе’гию для всех. - вскочив в седло своей рыжей кобылы, дез Альби поднял руку вверх, призывая к спокойствию. - Те, кто стоят за господином Хорном, Вы отп’гавляетесь в цент’г го’года. Уничтожьте знаки и символы ста’гого ми’га, не оставьте ничего, что напоминало бы о жадных свиньях, п’гавящих нами. - Густаф чуть кивнул головой и широко улыбнулся брату, натягивая поводья. Они никогда не расставались и в этом бою собирались сражаться плечом к плечу. - Стоящие за господином Адамсом, пусть на’год услышит и пойдет за нами. Найдите тех, кто готов с’гажаться и биться сегодня за себя, свою семью и свою Импе’гию. - Адриан широко улыбнулся, тряхнув кудрявой головой. - Все остальные идут за мной к импе’гато’гскому дво’гцу. Собьем ко’гону с головы ти’ана и деспота. - холодный воздух обжигал горло, на щеках выступил румянец, а кончик носа немного покраснел. Глупый юнец. - За себя! За семью! За Импе’гию! - пришпорив коня, лидер восстания полетел в сторону столицы, следом за ним, вздымая снег, выкрикивая лозунги неслось его войско.
Они ворвались в город с криками и шумом под разлетевшийся во все стороны боевой клич трубы, озаренные лучами крова-красного солнца. Ледяной воздух обжигал горло и кусал за лицо. Сердце стучало где-то в висках, а обветренные и потрескавшиеся губы растягивались в широкой улыбке при взгляде на то, как одно за другим загораются окна в темных домах, как на улицы выбегают горожане. Кто в одной сорочке, кто завернутый в одеяло, кто испуган, а кто напротив восторжен. Столица просыпалась и начинала гудеть, как перепуганный улей. То там, то здесь раздавались восторженные крики поддержки, а в небо взмывали плотно сжатые кулаки, требующие возмездия. Но были и те, кто, хватая выбежавших детей в охапку, прятались вместе с ними в доме, плотнее закрывая ставни и запирая двери на тяжелые засовы. Шерубен не винил их. Покорность передавалась во многих семьях из поколения в поколения, вскармливаясь в младенцах вместе с молоком матери.
-Долой Ма'гка Т'гетьего!  - выкрикивает дез Альби, и крик рыжего лидера поддерживает хор голосов, в который вплетаются все новые и новые ноты. – Импе'гия для людей! Импе'гия для нас! – вперед по заснеженным улицам, между просыпающимися домами, из окон которых выглядывают удивленные и растерянные лица. – С'гажайтесь за себя и свою семью! - и множество подобных этой фразе призывов раздаются со всех сторон столицы, будя народ, призывая его поднять и сражаться, но в этот раз ни за кого-нибудь, а только за себя. – Импе'гато'г недостоин Импе'гии! - а собственный голос оглушает, сливаясь с криками других. Почти не разобрать слов. Не отдельные крики, а рев. Дикий рев зверя, необузданного и безумного. Зверя, что раньше молчал и лишь недовольно пофыркивал, а теперь встал на задние лапы, издав воинственный рев. Зверь–восстание несся по улицам, стучал в двери и окна, разбивал камнями и выстреливал в дома тех, кто были чересчур самоуверенны и даже не подозревали о том, что их власть может пошатнуться в одно раннее зимнее утро. Зверь ревел и кричал, с каждой минутой становясь все больше и злее.
Бунтующие ломали статуи бывших правителей на улицах города, срывали и поджигали флаги и гербы. Улицы столицы наполнились криком, шумом, выстрелами, запахом пороха и огня. Река восставших разлилась во все стороны, и не было ни одной улицы, ни одной площади, ни одного маленького переулка, в котором не звучали бы революционные лозунги. За себя. За семью. За Империю! [sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

+3

3

Another storm you're left to fight alone
Remember son you're reaping what you've sown
Under the waves I'm sinking like a stone
I'm sorry son you're reaping what you've sown ©

Страна требовала крови.
Лорель дю Валь поднялся с рассветом и долго смотрел, как алое солнце разрывает тьму на востоке. Оно окрашивало облака в розовый и оранжевый, облизывало крыши домов, поигрывало в стеклах грязных окон, закопченных изнутри от постоянного огня свечей. И чем выше поднималось солнце, тем краснее становилось небо.
Вдалеке, где снег не был вытоптан ногами лошадей и людей, где не проезжали повозки, кареты и телеги, он горел так, что от долгого взгляда на него можно было ослепнуть.
Горел красным.
Становилось тяжело дышать от одной только мысли, что сегодня все должно было решиться. Лорель закрыл глаза, когда ему стало больно смотреть, и больше не подходил к окну, не имел такой возможности, потому что дел стал неожиданно много; слуги сновали по дому и волновались, посыльный, еще совсем мальчишка, грелся, сидя на скамье у главного входа, и комкал в руках письмо. Витиеватые чернильные строки можно было даже не читать, Лорелю и без того была известна суть - он ознакомился с ней еще неделю назад, - оставалось лишь дождаться момента, когда раздастся сигнал к выступлению. И вот он был, появился на пороге в лице всклокоченного пацана с лихорадочным румянцем на щеках и сверкающими глазами. Посыльный был взволнован, его нельзя было за это винить, ведь раньше ему никогда не доводилось сообщать столь важных вестей.
- Подготовьте Кортеса, - бросил Лорель, даже не посмотрев на дворецкого.
Жак не проронил ни слова и удалился.
Все поместье, казалось, издало тревожный и тяжелый вздох, а Лорель, напротив, задержал дыхание и все-таки взял письмо в руки.

Марка Третьего Лорель знал в лицо, даже несколько раз перекидывался вежливыми фразами на балах и приемах. Сейчас, стоя пред ним, он не мог поверить, что монарх настолько обрюзг и потускнел. Былая яркость, то, чем он привлекал народ, исчезла, и теперь на троне словно бы восседала его копия, выполненная настолько паршиво, что узнать его можно было разве что по парику и одежде. В его горле клокотало; Лорель видел, что когда Марк Третий говорил громче, с его губ слетали капли слюны, и радовался, что не стоял в первых рядах. Он занимал место у самой двери, как давешний посыльный, прибежавший с вестью о начале действий революционеров, боролся с желанием подпереть стену или хотя бы принять более расслабленную позу.
- Они пришли с низов и собираются забрать нашу страну, то, что мы сами выстроили этими руками!..
В золоченой клетке за троном чирикали канарейки - или, может, кенары, Лорель никогда не мог постичь разницу между ними. Он рассматривал птиц, деревянный пол, узор на новомодных обоях, гардины и канделябры, а на императора старался не смотреть, даже речь его улавливал только краем уха. Слова требовались для того, чтобы зажечь сердца, поселить в них огонь, который не потухнет, когда придется столкнуться с разъяренной толпой. Это было хорошей тактикой, которую иногда применял сам Лорель - он тоже не гнушался высоких речей и громких слов, - однако ему было известно, что сейчас холодный рассудок терять нельзя. Можно позволить ярости вести себя против чужаков, рвать их на части, защищая своих, оставшихся за спиной, до последней капли крови, но против собственного народа - нет. Это должно быть наказанием и наставлением на иной путь, а не бездумным и беспощадным уничтожением.
Империя была истощена недавней войной, воздух не позабыл запах пороха, он, казалось, до сих пор разъедал глотку, а земля все еще содрогалась от эха пушечных залпов. Не все вдовы смирились с гибелью супругов, не всякий род восстановился после потери глав, но этого оказалось мало, чтобы вернуть стране былую мощь. Лорель боролся за нее, выступал с саблей наголо в торжественном багровом мундире - новой формой войска, пришедшей на смену темно-синим одеждам, ведь на этой ткани было видно меньше крови. Но мундиры седели от пепла, и люди - вместе с ними. Лорель вернулся с войны с шрамом на спине и побелевшими висками, его лицо испещряли морщины, сходные с теми, что до сих пор остались на земле на полях сражений. Ему было достаточно войны, он хотел мира, но Империя все еще требовала свою жертву, и теперь нужно было задавить новую погибель в зародыше.
Они опоздали; революция была начата раньше, слухи о ней ходили давно, но никем не воспринимались всерьез, а император потерял свою хватку, если, видит небо, вообще ее имел, в отличие от своего почившего отца.
Лорель посмотрел на виконта Гренуа и поймал ответный красноречивый взгляд. Они были единственными в этом зале, кого не свели с ума речи, но это не приносило облегчения.

- Что ты об этом думаешь? - Гренуа потянул свою лошадь прочь от императорского дворца. Они бились бок о бок на войне и еще тогда подрастеряли все этикетные слова: вежливость осыпалась шелухой там, где приходилось вместе проливать кровь, тащить друга на хребте и стараться не стучать зубами слишком громко, когда становилось настолько невыносимо жутко, что разум не справлялся.
- Не знаю, - честно ответил Лорель, и из его рта вырвалось облако пара, - но остановить бунт нужно как можно скорее. Они будут двигаться ко дворцу, стоит перехватить их здесь, а не идти к окраинам, как предлагали Картье и Рене. В этом нет логики.
- Логика и Картье! Да ты верно пошутить решил. Единственное, благодаря чему он находился там - это деньги и умение махать саблей, ума там нет.
Лорель пожал плечами, сел в седло и пошел в сторону ворот. Он давно перестал вдаваться в подробности дворцовых страстей, жил всем, что происходило в академии, предпочтя ее бессмысленным дрязгам и постоянным сплетням. В ней были молодые умы, молодежь казалась ближе и проще, чем толстосумы, хваставшиеся новыми побрякушками, да и Лорель был человеком войны и правды, а не бессмысленного бахвальства.
- Знаешь, что говорят? - вновь подал голос Гренуа. - Во главе восстания дез Альби.
Уголок губ Лореля дернулся и съехал, искривляя лицо.
- Нет.
- Нет? Конечно, может, это слухи, не знаю, но я бы все же поверил нашим источникам. Говорят, его видели сегодня утром, поэтому нас и собрали. Никому нельзя верить, а? Бедолаги хотели казаться незаметными.
- Если бы видели, то он был бы за решеткой уже через полчаса, если не раньше. Чушь. Просто нашли того, на кого можно скинуть вину.
Гренуа, не знавший ничего о личной жизни Лореля и довольствовавшийся общей информацией, кивнул.
Они оба вышли за ворота, где их уже поджидала наспех собранная армия. Лица людей были напряжены и серьезны, не всякому из них приходилось по-настоящему держаться за саблю, но выдержка была похвальной.
Лорель глубоко вдохнул и начал произносить короткую речь - более сухую и скупую, чем ту, что слышал сам из уст императора.

Они были похожи на волну, сметающую все на своем пути. Где-то пронзительно кричали, Лорель морщился при этих звуках и щурился от дыма: безумцы что-то подожгли, дезориентировав часть солдат, набрасывались на конных и стаскивали их наземь, даже прыгали прямо на сабли, будто верили в собственное бессмертие. Их отчаянная борьба поражала и приводила в ужас молодняк: им никогда не говорили, что так бывает.
- Держать строй! - дал очередную команду Лорель. Его голос, звучавший не реже революционных лозунгов, разнесся эхом и был подхвачен одобрительными возгласами армии. Страшные картины рисовала память, жестокие, полные боли и страха, опять на зубах скрипел пепел, опять высохли от ветра напряженные побелевшие губы. Кто-то беспощадно откинул его в прошлое, подменив несколько значений.
Какой-то мальчишка вписался в плечо Кортеса и тут же угодил ему под копыта. Лорель успел заметить палку в сбитых в кровь руках и ужаснулся: палки против сабель! Толпа, вооруженная абы чем, шла против армии, без подготовки, без защиты, с одним лишь энтузиазмом и надеждой. Какой безумец поднял это восстание? Он понимал вообще, сколько людей поляжет сегодня? Да их сомнут, как бумажный лист, вырежут те, кто был призван защищать и беречь, и он, Лорель, будет стоять во главе этих войск, опять сжимающий зубы так, что болела челюсть.
Это было страшнее войны. Он никогда не поднимал руку на безоружных, но теперь был вынужден пинать их, чтобы они не подходили ближе, смотреть, как люди, доверенные ему, перезаряжают пистолеты и наводят на граждан Империи, которые вчера были кем? Поварами? Конюхами?
Сквозь гул толпы был слышен пронзительный и знакомый голос. Лорель до последнего не верил в то, что его слышит, твердо говорил себе: "Нет". Отрицать очевидное можно было до тех пор, пока на площадь не выскочил сам дез Альби, уже грязный от копоти и пыли, разгоряченный и такой же растрепанный, как и всегда. Лорель против своей воли заметил неправильно застегнутые пуговицы и вспомнил, как сам говорил ему следить за внешним видом, поджимал губы, стоило только увидеть неопрятность и качал головой, признавая, что этого мальчишку не переучить.
Дез Альби был таким же, как и в академии. Он не изменился.
Лорель на пару секунду закрыл глаза и медленно выдохнул. Казалось, что сердце стучало прямо в ушах, заглушая шум толпы и выстрелы. Поводья до боли впились в ладони, хотя Кортес стоял на месте и лишь нервно дергал ухом.
Глаза, которыми Лорель посмотрел на дез Альби во второй раз, были темнее обычного.
- Плотнее! Не дайте им пройти! - рыкнул он и повел лошадь в сторону, не желая сталкиваться с дез Альби нос к носу.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

Отредактировано Chris Bei (2018-03-30 20:52:35)

+2

4

За ними бежали следом. Совсем еще мальчишки, вооруженные палками, дубинками и собственной юношеской горячностью. Мужчины, виски которых только-только тронула седина и которые не забыли всех ужасов войны, просыпаясь по ночам с криками от воспоминаний, рвущих душу на клочья, сжимали пальцами древки топоров и секир. Женщины, не дождавшиеся с войны своих мужей, сыновей и братьев, но продолжавшие верить, что рано или поздно дверь заскрипит и порог переступит знакомый голос, в дрожащих от гнева руках держали вилы и лопаты. Каждого из них гнала вперед и подстегивала своя боль, своя обида, свое отчаяние. Но в этом гуле голосов и ярости границы между эмоциями размывались, и гнев становился их общим оружием, острие которого было направлено на осунувшееся и постное лицо Марка Третьего и всех тех идиотов, что защищали его бессмысленную жизнь. Его бессмысленное правление. Пришпорив кобылу, дез Альби полетел вперед. Его рыжие волосы, словно всполохи пламени, вели за собой людей, а громкий, искаженный картавостью голос перекрывал собой хлопки выстрелов и запах пороха. Шерубен не боялся. Сжимая в руке прохладную гладь рукоятки пистоля, он совершил свой первый выстрел в широкую грудь защитника власти Марка Третьего. Сдавленно ухнув, словно огромный филин, мужчина накренился на бок, съезжая с седла, и обезумевшая от страха и выстрелов лошадь потащила его обмякшее тело по центральной площади, утопающей в людях и возмущении. Крики людей смешивались с испуганным ржанием коней и нескончаемой чередой выстрелов. Город полыхал. Огонь перекидывался с крыши на крышу. С одного сердца на другой. На подступах к площади, подняв руку вверх, дез Альби выстрелил в воздух, и это послужило сигналом. Лавина людей, большая часть из которых была вооружена одной лишь отвагой и злостью, обрушилась на сторонников короны.
-Впе'гед! Ни шагу назад! За ними го'год, а впе'геди вся Импе'гия! - он срывал голос. Кричал до боли. До слез в углах глаз. До дрожи во всем теле. Подпитывая огонь в сердцах людей, которые доверили ему свои жизни. Свою судьбу. И свое будущее. Он не мог их подвести. Слишком хорошо он выучил этот урок в академии. - За себя! За Семью! - и толпа ответила ему: "ЗА ИМПЕРИЮ!". Выстрелы раздавались со всех сторон. Одна из пуль почти задела Шерубена, но он успел вовремя увернуться, избежав смерти. Только не так и только не сегодня. Прищурившись и крепче сжав поводья, дез Альби стрелял по противникам, оглушенный залпами и криками. Кричали от боли, от страха, от гнева и бессильной ярости. Кричали, умоляя, и кричали, проклиная. Рот заполнила вязкая и липкая кровь из прокушенной нижней губы. Облизав губы, Шерубен направил Патрицию в гущу сражения. Лицо дез Альби обычное бледное, усеянное россыпью веснушек, пылало. Краем глаза Шерубен выцепил в толпе Адриана. Слава Богу, он еще жив и даже не ранен. Мальчишка размахивал саблей, а его юное лицо, перепачканное в чужой крови и боли, было искаженно ужасной гримасой ненависти и злости, делавшей его непохожим на самого себя. Где-то недалеко над толпой раздавался громогласный крик Густафа, которому вторил Эллиот. Живы. Они еще все живы. Это придавало уверенности и вселяло надежду. Заткнув пистолет за пояс, дез Альби вытащил из ножен шпагу, с размаху пронзая ею шею несущегося на него кавалериста.
-Впе'гед! - площадь тонула в пороховом тумане. То там, то здесь вскрикивали всполохи огня, и кто-то падал на землю навзничь, бесшумно или с чьим-то именем на обескровленных губах. Их окружали. - Не сдаваться! - Шерубен рычал. Рукава его камзола багровели от чужой крови, сердце стучало в висках, а крики буквально разрывали горло. - Де'гжаться вместе! И только впе'гед! - боль полоснула его по щеке, и он обернулся, встречаясь взглядом с дю Валем. Лорель дю Валь.
В самый первый день занятий он отчитал его за чересчур длинные волосы и собственноручно состриг их тяжелыми садовыми ножницами, не особо заботясь об эстетической составляющей прически. В отместку дез Альби выпустил коня дю Валя из конюшни, и тот, отличаясь дурным и безумным нравом - конь, а не Лорель, хотя и у того характер был не сахар - разрушил сарай и перепугал кобыл, а за одно и нескольких особо впечатлительных первокурсников. За это Шерубена первый раз отправили в карцер и прописали пятнадцать ударов плетью. На втором занятии мужчина проехался по его камзолу и не умению застегивать пуговицы, и пока все остальные курсанты отрабатывали удары, дез Альби сидел на земле и застегивал-расстегивал пуговицы до кровавых мозолей и зубного скрежета. На следующей день у месье дю Валя пропали все пуговицы с одежды, а дез Альби избежал наказания исключительно по той причине, что его не удалось поймать за руку. На третьем занятии Шерубен наконец-то был поставлен в строй рядом со всеми, но пристальный взгляд Лореля дю Валя преследовал его на протяжении всех пяти лет, что дез Альби провел в академии. Месье дю Валь обучил его многому, в том числе никогда не бояться врага, который сильнее тебя.
Бунтовщики терпели сокрушительное поражение. Палки против сабель. Горячность против опыта. Ярости против холодного расчета. Часть людей, покидав "оружие" на землю, кинулись в рассыпную, пытаясь спасти свои жизни. Их настигали выстрелы в спины или притаившиеся в проулках мушкетеры, которым велели перекрыть пути к отступлению. Пороховая пелена таяла, и воздух, пропитавшись запахом крови, мочи и экскрементов, стал тяжелым и едким. Люди задыхались от зловония смерти и вдруг настигнувшего их отчаяния. Они продолжали сражаться. Вонзали вилы в груди солдат, избивали их дубинками, и тут же сами падали наземь, убитые метким выстрелом в голову. Быстро. Это было слишком быстро. Издав нечеловеческий крик, больше напоминающий рев раненного животного, загнанного в угол, дез Альби кинулся наперерез небольшому отряду солдат, теснивших восстание к стенам дома. Раздался выстрел, и Патриция, истошно заржав, свалилась на землю, истекая кровью. Ее рыжая шерсть заполыхала багровыми пятнами на вздымающейся в неровном дыхании груди. Ее смерть была мучительной, но быстрой. На войне нет времени оплакивать верных друзей.
-Шерубен. - рывком вытащив Дез Альби из-под лошади, Густаф тут же выстрелил куда-то в сторону, разрезая воздух чьим-то болезненным вскриком. - Все кончено. - камзол Хорна багровел от крови. Густаф дрожал. - Эллиот, он... – молодой человек не успел договорить. Не вскрикнув, а скорее закричав как-то птичьи, он выронил из раненой руки пистолет, заваливаясь на бок и тщетно пытаясь зажать кулаком кровоточащее плечо. Зверь революции, который мчался по улицам, оставляя в снегу глубокие следы, сейчас лежал на площади и истекал кровью вместе с Густафом, Эллиотом и многими другими юнцами, решившими, что они могут изменить мир. Вот только дез Альби не хотел менять весь мир. Он только хотел, чтобы жизнь в Империи стала лучше. За себя. Содранные в кровь пальцы сжали рукоять шпаги. За семью. Поднявшись на ноги, дез Альби с шумом втянул колючий от холода воздух. За Империю! Он кинулся в бой. Как всегда, неправильно держа шпагу. Ничего не изменилось. Через тридцать минут восстание было подавлено окончательно. Зверь революции, лежа в горящем от крови снегу, сдавленно хрипел.
-Господин дю Валь. - подойдя к графу, офицер кавалерии сдержанно кивнув головой, пытаясь скрыть невольно проскользнувшую ужимку боли. Он был ранен, и каждый вздох причинял ему боль. - Предводители восстания схвачены. - рукой с зажатой в ней шпагой Ибер указал на сидевших в центре площади молодых людей. Один из них, раненный в плечо, громко причитал, выкрикивая имя "Эллиот!". - Остальные участники или убиты, или взяты в плен. - подростки, мужчины, женщины, истекающими слезами и кровью, сидели в багровых сугробах под прицелами ружей и не смели пошевелиться. Надежда покинула их. Всех, кроме одного. Шерубен сидел на коленях с упрямо выпрямленной спиной и задранной головой. Его медные волосы слиплись от крови на правом виске и затылке, длинная, но не глубокая ссадина пересекала его щеку, а под левым глазом наливался цветом синяк. Камзол дез Альби был разорван, рубашка пропитана кровью, а руки крепко связаны за спиной. Но даже сидя на коленях с приставленным к шее острием шпаги, Шерубен смотрел вперед с непоколебимым вызовом.
-Импе'гатоская подстилка. - когда Ибер и дю Валь приблизились к ним на расстояние вытянутой руки, дез Альби сплюнул под ноги своего бывшего преподавателя и усмехнулся, обнажая перепачканные кровью зубы. С его кровоточащих губ уже почти сорвалось очередное оскорбление, но стоящий рядом с ним мушкетер не выдержал и, прежде чем Шерубен открыл рот, ударил его рукоятью ружья по лицу.[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

Отредактировано Benedick Gamp (2018-03-30 22:56:03)

+2

5

Как же не хотелось все это видеть. Лорель был привычен к борьбе, если ему и бывало страшно, то он душил страх гневом, а самого себя заставлял дышать и успокаиваться. Он знал, через сколько медленных вдохов и выдохов перестает сводить судорогой напряженные мышцы, когда понимаешь, что того и гляди в тебя попадут; знал, как начать думать о чем-то стороннем, когда у тебя в боку рана с хлещущей из нее кровью. Ему было известно, как заговаривать зубы тем, кто умирал, чтобы они не думали о подступающем холоде, знал даже, как, не дрогнув, выбивать из врагов нужную информацию, а потом все с тем же невозмутимым выражением лица рассказывать своим, сколько зубов успел выбить за сегодня.
На поле боя было значительно проще.
Превращать свой родной город в то же самое поле, пропитанное кровью, потом и страхом, было неправильно.
Лорель разбивал эфесом сабли лица тех, кто к нему приближался, рубил пальцы, но так и не вытащил пистолет. Ему по-своему везло: просвистевшая мимо пуля рассекла кожу на скуле, и это был единственный умелый выстрел, направленный в его сторону. В него летел какой-то мусор, даже камни, ударявшие по волновавшемуся ржущему Кортесу, бившие самого Лореля по рукам и груди. Кто-то пытался выхватить у него саблю, и ничего не оставалось, кроме как перерезать зарвавшемуся глотку. Кровь хлынула на пальцы, горячая настолько, что обжигала успевшую замерзнуть на ветру кожу.
Лорель откинул волосы с лица, пачкая их в крови, и мокрые пряди мигом прилипли ко лбу.
Он кричал до дрожи и хрипа в голосе, ревел приказы и команды, направляя своих людей и не давая им превратиться в толпу, подобную той, которой они все противостояли, сжимал бока Кортеса, когда конь, паникуя, пытался встать на дыбы или убежать, дергал поводья и орал уже на животное, не разбирая даже, что срывалось с его губ - брань, угрозы или увещевания.
Дез Альби, чертов мальчишка дез Альби выбил из колеи одним своим взглядом, заставил холодную голову окунуться в самый горячий огонь, сойти с ума на то время, пока Лорель пытался отойти как можно дальше, чтобы не столкнуться с ним в бою, не выйти один на один, ведь, видит бог, итог был предрешен заранее.
Дыхание вырывалось с хрипами и облаками пара.
Рядом полыхал самый настоящий пожар: пламя вздымалось вверх, и Кортес, заслышав треск и гул, вздыбился и пронзительно заржал. Лорель едва держался в седле, прикрикнул на лошадь, спешился, неудачно приземлившись и повредив левую ногу, быстро погладил светлую морду, а после развернул Кортеса в сторону дворца.
- Но, пошел! Вперед!
За него можно было не переживать. Конь, словно пропоица, которого вели после гулянки сапоги, всегда знал дорогу до дома. Сейчас это было как нельзя кстати.
На спину Лореля навалились, он двинул локтем, резко развернулся на пятках и, не делая сильного замаха, впечатал кулак в лицо нападавшего и свернул его набок нос. Бородатый мужик, грузный и растерянный, завалился на землю; палка, на которую он упал, пропорола его грудь, и грязная рубаха вместе с распахнутой дешевой курткой мигом пропитались кровью. И снова были крики - резкие, отчаянные, полные боли и ужаса. Раздавались они совсем рядом, а Лорель против своей воли пытался выхватить взглядом рыжую макушку среди толпы. Дез Альби не было видно - возможно, он даже был уже мертв.
Его мертвый ученик, которого закатало под колеса революции.
Вперед неслась толпа, от топота ног содрогалась земля, и Лорель, невнятно ругнувшись сквозь зубы, достал пистолет и выстрелил вперед, в людей, не целясь. Попал. Одного рухнувшего замертво было достаточно, чтобы остальные остановились, а потом бросились врассыпную. К нему добежали лишь двое, но их перехватили молоденькие солдаты с бледными заляпанными кровью лицами.
Революционные кличи постепенно стихали, а вместе с ними переставала бесноваться и сама толпа. Все реже слышались выстрелы, рассеивался дым. Лорель облизал губы, и на зубах тут же заскрипел, как и раньше, на войне, порох, оставляя противный привкус во рту. Пришлось сплевывать вязкую слюну, отираться ладонью, а после - вытирать руку об штаны, ведь разницы, пачкаться или нет, уже не было. Руки замерзли и были покрыты тонкой коркой из крови и грязи. По лицу что-то текло - оказалось, что кровь из скулы и даже рассеченной брови, но Лорель в упор не помнил, когда обзавелся второй раной. Он прихрамывал, но шел вперед, пока на него не накинулись и не повалили в грязный расквашенный снег. Прямо над нам маячило перекошенное от злости лицо белокурого мальчика, выкрикивавшего одно за другим проклятия. Его пришлось заставить замолчать навсегда.
Лорель поднялся и пошатнулся, выдохнул, расправил плечи, осмотрел площадь.
Они победили. Восстание было подавлено, люди валялись, стонали и скулили, а кто-то наоборот не издавал ни звука, распрощавшись с жизнью или попросту не смея даже пикнуть. Солнце не успело закатиться за горизонт, оно освещало все настолько ярко, что создавало ощущение нереальности происходящего. Как во сне, в одном из самых страшных кошмаров, от которых просыпаешься с криком и долго не можешь унять беснующееся сердце.
К нему подошел офицер. Лорель посмотрел на него сперва бездумно, но после короткого замешательства кивнул с пониманием.
Идти никуда не хотелось, с каждым шагом ноги становились ватными, потому что велик был шанс, что дез Альби окажется таким же навечно сломанным, как белокурый мальчишка, оставленный позади.
Лорель помнил, как горели ненавистью глаза, стоило только поставить дез Альби на место. Его приходилось муштровать с особым тщанием, применять кнут чаще пряника, иногда даже собственноручно отвешивать оплеухи. За ними следила половина академии, решая, кто кого достанет первым, но счет всегда был равным, а удар следовал за ударом. Каждая огреха наказывалась, каждая ошибка должна была быть исправлена, новое знание должно было войти в голову и укорениться там раз и навсегда. Дез Альби ползал с мокрой грязной тряпкой, если давал лиха, отмывал посуду на кухне, колол дрова, получал удары розгами, а Лорель смотрел на него, испытывая смешанные чувства злорадства и гордости.
Позднее ушло злорадство, будто его и не было, а гордость разрослась и окрепла.
На торжественном марше в честь именин императора Лорель смотрел на то, какой прямой была спина дез Альби, как он держал мушкет и невольно переживал за слишком сильно отставленный в сторону локоть.
У него не было собственных детей, зато у него была головная боль.
И эта боль, несломленная и гордая, стояла на коленях в грязи и ругалась.
- Не сметь! - хрипло каркнул Лорель, останавливая офицера, во второй раз поднявшего ружье, чтобы лучше донести правила этикета.
- Так точно, - нехотя отозвался мушкетер и выпрямился.
Дыхание сбилось без всякой видимой причины. Лорель смотрел, как кровь стекает по подбородку дез Альби и падает на его же колени, расплываясь грязными пятнами. Остальные великие предводители народного восстания держались хуже, и только этот, рыжий и мнивший о себе слишком много, не сдавался. На его лице не было написано страха, зато упрямства было хоть отбавляй.
- За решетку. Всех этих отдельно и посадить на цепи, а остальных, - Лорель обвел взглядом площадь, - заставить убирать тела. Они сами пришли сюда со своими дружками, пусть вместе же и уходят. Проследить.
- Есть!
Лорель еще раз глянул на дез Альби, бессильно сжал эфес сабли и отвернулся.
Смотреть на него было все еще невыносимо.

Пока император произносил речь, стоя там, где не так давно было пролито много народной крови, Лорель бежал прочь от сомнительных почестей. Судьба революционеров не была известна до конца, но он прекрасно помнил обычаи расправы над врагами короны, даже если удар приходился изнутри, а не снаружи. Он был зол, раздражение не получало выхода, и после того, как отчитался перед монархом, смыл с себя кровь и переоделся в чистый мундир, бросился в сторону забитой новыми преступниками тюрьмы.
Глав революции держали внизу. Ему не смели отказать в желании навестить неудавшихся народных героев, и пока солдат, чеканя шаг, спускался по лестнице, Лорель, следуя за ним, снимал со среднего пальца фамильный перстень-печатку и прятал его во внутренний карман камзола.
Они остановились у камеры дез Альби, выглядевшего гораздо хуже, чем тогда, когда он был на площади. Похоже, что острый язык в очередной раз сболтнул лишнего, а рядом уже не было Лореля, готового одернуть офицеров и солдат, способного даже пригрозить им лишением звания или полным отстранением от армейских дел.
- Будете здесь или войдете к нему, месье дю Валь? - поинтересовался солдат.
- Войду, - Лорель все еще страшно хрипел и сам не узнавал собственный голос.
Как только он оказался внутри, выждал, пока солдат уйдет после взмаха руки - прочь, не мешайся! - подошел ближе, дернул прикованного дез Альби за волосы и отвесил пощечину тыльной стороной ладони, зло скривил губы и нахмурился.
- На смерть пошел, щенок? И друзей своих поставил под пули? Сколько бился с тобой, а так ничему и не научил.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

+2

6

Боль обожгла лицо, и из разбитого носа побежала кровь. Скапливаясь над верхней губой, она тяжелыми каплями падала вниз, растекаясь кляксами по коленям дез Альби, не опустившего головы и смотрящего дю Валю прямо в глаза. Молодой мушкетер, видимо сочтя это за открытое неуважение, занес руку для второго удара, но осиплый окрик Лореля заставил его подчиниться, чересчур медленно опустив руку с ружьем. Шерубен не чувствовал ни боли, ни страха, ни усталости. Его переполняли кипящий гнев и жгучее непонимание. Как мог такой человек, как Лорель дю Валь, человек, которым он восхищался, человек, на которого стремился быть похожим, мог быть таким слепцом и идиотом?! Неужели дю Валь не видел куда катиться Империя под правительством Марка Третьего? Неужели не задыхался от всего этого лживого смрада и приторной фальши, которыми провоняла верхушка власти? Неужели он был настолько горд, что не мог признать того, что его верность короне была самой большой ошибкой его жизни? Да, когда-то он сражался за свою Родину, за императора и народ Империи, но теперь времена изменились. И император не был частью Империи, а это гнилое болото, в котором утопали бедняки и простые жители, мало кто мог назвать своей родиной. Поджав свои бесцветные, почти обескровленные губы в тонкую полоску, дез Альби поднялся на ноги, скинув со своего острого плеча руку мушкетере. Он сам. Выпрямившись и разведя сведенные болью плечи, Шерубен окинул площадь взглядом. Окровавленные мундиры лежали вперемешку с пропитанными кровью крестьянскими рубашками и платьями. Последних явно было больше. Снег полыхал от крови. Сдавленно хрипя и захлебываясь розовой пеной в предсмертной агонии бились лошади. А солнце катилось к закату, и казалось, что сами небеса пропитались кровью насквозь.
Проходя мимо дю Валя, дез Альби гордо вскинул голову, как если бы не его войско было разгромлено, как если бы не его друзья лежали мертвыми на земле, как если бы не он сам ехал на встречу своей смерти в скрипучей телеге, направившийся в сторону тюрьмы. Больно ударившись сбитыми коленями о тонкий настил соломы на дне телеги, Шерубен перевел взгляд с мушкетеров, толкающий еще живых повстанцев к трупам, на упавшего рядом с ним Адриана. Он был похож на маленького и перепуганного ребенка. Крупные слезы бежали по его щекам, оставляя мокрые тропы по перепачканному порохом и кровью лицу. Острые плечи Адамса содрогались от беззвучных рыданий, и дез Альби жалел о том, что его руки связаны, и он не может успокоить юношу, обманув его, что с ними все будет хорошо. Что их ожидает впереди? В лучшем случае Адриана и Густафа отправят в ссылку в Северные земли, в худшем - они вместе с ним поднимутся на эшафот и опустят свои головы на плаху, отдавшись на милость палача. Плечо Шерубена промокло от горьких слез Адриана. Дез Альби собирался взять всю вину на себя и хоть как-то защитить своих друзей, которых он подвел. Горечь наполнила рот Шерубена, и он сглотнул ее, морщась от разочарования. Они были слишком самоуверенны. Густаф, привалившись спиной к деревянной стене телеги, что-то бессвязно лепетал, и в этом безумном бреде отчетливо было слишком только лишь одно имя. Эллиот. Эллиот. Эллиот. Впервые за двадцать пять лет своей жизни Густаф ван Хорн узнал, что такое настоящее одиночество. До этого дня он никогда не был один. Осиротевший близнец. Он выл и не сдерживал рыданий, раскачиваясь из стороны в сторону и ударяясь затылком о стену телеги. Разум покидал Густафа. Возможно, его отправят в богадельню. Но разве это жизнь? Присмотревшись к Густафу внимательнее, дез Альби побледнел. Его рана выглядела отвратительно. Если ему не помогут, то он не доживет и до следующего утра. Но может оно и к лучшему? Крик, вставший поперек горла, Шерубен с усилием проглотил. Ослабленный разум Густафа не выдержит пыток в каменном подполье. Пусть лучше он умрет этой ночью, воссоединившись с братом. Стыдливо и малодушно отведя взгляд в сторону, Шерубен посмотрел на уродливое здание, казавшееся неким отвратительным наростом на лице столицы. Тюрьма. Телега остановилась, и громкий, режущий барабанные перепонки голос, велел им вытаскивать свои задницы. Первым из телеги выпрыгнул Адамс, следом за ним дез Альби. Густаф то ли не расслышал приказа, то ли не понял его, то ли у него попросту не хватило на его выполнение сил. Молодой человек остался лежать на дне повозки.
-Не т'гожь его! - когда в телегу поднялся один из надсмотрщиков тюрьмы, решив выволочь "упрямого аристократишку" за шкирку, Шерубен зашелся в диком лае. - Убе'ги от него свои ублюдочные 'гуки! - вырвавшись из не цепкой хватки приставленного к нему старика, дез Альби взлетел в телегу, накинувшись на мужчину со спины. Его руки были связаны, и он мог только изрыгать проклятья и сыпать укусами. Не самое лучшее ведение боя. Надсмотрщику хватило нескольких точных ударов под дых, чтобы Шерубен свалился на пол повозки, почти коснувшись своим носом заостренного носа Густафа Хорна. Тот, черт бы его подрал, еще дышал. Схватив дез Альби за ворот камзола, солдат выволок его из телеги, при этом отвесив еще парочку увесистых ударов по лицо. Следом за Шерубеном на брусчатку надсмотрщик выкинул Густафа, подобно мешку картошки. Их заставили встать. Хорн не мог этого сделать, и его просто поволокли следом за ними во тьму казематов. Как и велел дю Валь, их рассадили по разным камерам и приковали к стенам за руки. Широкие металлические обручи наручей впились в кожу запястий до боли. До дез Альби через стену доносилось бормотание Густафа и сдавленно-уставшее всхлипывание Адриана. На некоторое время это были единственные звуки, разбавляющие тишину тюремного подвала. Неожиданно раздался скрежет отпирающегося засова, и на смену тихому всхлипыванию Адриана пришел его истошный вопль.
-Что п'гоисходит?! Ад'гиан?! - Адамс звал его. Его звонкий голос пробивался сквозь удары, каменные стены и бился перепуганной птицей о клети камеры. - П'гек'гатите! Импе'гато'гские потаскухи! Сучьи дети! Не т'гожьте его! - собственный голос разрывал барабанные перепонки и казалось был способен проломить каменные стены. Дез Альби рвался, метался на цепи, отчего тяжелые оковы стирали кровь на его запястьях до мяса. - Ад'гиан! - снова раздался скрип, на этот раз запирающегося засова, и воцарилась тишина. Шерубен ждал, что теперь зайдут к нему, и тогда он хорошенько им отомстит за каждый вскрик Адамса, но засов на его камере оставался закрытым еще почти целый час. Когда эхо голосов докатилось до его камеры, дез Альби дернулся, словно пытаясь сорваться с привязи. Боль и кровь толстыми корками облепили его лицо. В горле пересохло. А запястье нестерпимо жгло. Он узнал де Валя еще до того, как тот ответил солдату на вопрос. Возможно, он не мог хорошо разглядеть его лицо из-за кровоподтеков вокруг глаз, но это пощечину Шерубен не перепутал бы ни с чьей другой. От пощечин Лореля дю Валя голова начинала трястись как у тряпичной куклы, а в ушах принималось звенеть. Дез Альби получил не менее двух сотен этих пощечин, и только один раз дю Валь забыл снять перстень.
Шерубен тогда обучался уже на втором курсе академии. Был самый разгар зимы, и их, курсантов, которые исправно вели себя на протяжении месяца отпустили в увольнительную в город. Поразительно, но в тот месяц дез Альби действительно причинял не так уж много хлопот, и, скрипя сердцем, ректор протянул ему увольнительную. Пообещав не опозорить честь мундира, мальчишки вскочили в седла и понеслись в город, громко хохоча и пьянея от чувства свободы. Шерубен действительно не хотел в тот день неприятностей, но они нашли его сами в одном кабаке, где он не сумел во время захлопнуть рот и пойдя на поводу своей уязвленной гордости вызвал насмехающихся над ним и его сокурсниками университетских пижонов на дуэль. Было решено, что они будут фехтовать на окраине города этим вечером. Своим секундантом дез Альби выбрал Эллиота. Уж лучше бы он потратил время на то, чтобы отыскать под одной из девичьих юбок Густафа. Когда настал час дуэли, его секундант задерживался, и Шерубен, простив Эллиоту его мягкосердечие, сказал, что будет драться без поддержки. Но не успели они обменяться взаимными любезностями, предписанными этикетом дуэлентов, как на заснеженной поляне верхом на Кортесе появился дю Валь. Пристыженный Эллиот с покрасневшими от стыда и оплеух ушами тушевался сзади, робко перебирая поводья своей кроткой кобылы и не решаясь смотреть дез Альби в глаза. Эта дуэль была вне закона по многим причинам, но в частности и потому, что Шерубен не был совершеннолетним, о чем он, разумеется, умолчал, вызывая обидчиков на дуэль. Рука дю Валя не дрогнула ни разу. Ни когда он сражался за дез Альби в этой нелепой дуэли, одержав победу через пятнадцать минут. Ни когда с размаху ударил Шерубена по щеке, вспарывая его бледную кожу тяжелым перстнем-печаткой. Ни когда, взяв коня дез Альби под узды, уводил его следом за собой, оставляя мальчишку в полном одиночестве на покрытой снегом и осколками гордости поляне. До академии Шерубен добирался пешком, не догадываясь о том, что, если бы он не пришел к ночи, дю Валь отправился бы его искать.
-Значит плохо учили. - посмотрев на Лореля дю Валя из-под сведенных к переносице бровей, дез Альби облизал свои пересохшие и разбитые губы. Чертовски сильно хотелось пить.  - Что Вы здесь забыли? Валите об'гатно под юбку вашего любимого импе'гатога, да хо'гошенько вылижите его ботинки, как подобает послушной псине. - сомкнув губы, Шерубен, что есть силы дернул головой пытаясь освободиться от хватки дю Валя, сжимающего его волосы на затылке.
[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

Отредактировано Benedick Gamp (2018-03-31 11:15:32)

+2

7

Лорель злился. Он не отпускал руку, наоборот сжимал пальцы на волосах дез Альби так, что пальцы занемели - наверняка несколько волосков останутся на ладони, рыжие, яркие, как всполохи пламени. Лорель вспомнил, как любовался солнцем с утра, но теперь в памяти больше всплывало порыжевшее небо. Кто мог знать тогда, что такой же цвет можно будет увидеть вечером, но не где-то далеко, а совсем рядом, что его вообще можно будет потрогать?
Ему было жаль обрезать эти волосы тогда, когда дез Альби был на первом курсе. Хоть Лорель служил стране, следовал множеству правил и всех заставлял это делать, воспитывал десятки юнцов, ему не была чужда тяга к красоте. Он состригал рыжие кудри, прекрасно понимая, что в противном случае это все равно сделает кто-то еще, да и волосы, в конце концов, обязательно отрастут.
Сейчас Лорель думал о том, что дез Альби наверняка срубят голову.
Она-то уже заново не вырастет.
Мальчишка, боровшийся за собственную правду и поддерживавший правильные, в общем-то, идеалы, умрет в ближайшее время, и никто не сможет его спасти. Его выведут под небо единожды, но только для того, чтобы сопроводить к плахе. Возможно, даже Лорелю будет доверена такая ответственная миссия, ведь это именно он остановил восстание, именно под его началом все произошло, пока Картье оставался позади всех, а Рене и вовсе был ранен первой попавшейся палкой и с позорным скулежем ускакал с поля боя.
Дернув за волосы и бессильно зарычав, Лорель швырнул дез Альби на холодный пол камеры.
- Их Величество толкают речи и пируют в твою честь, - зашипел он.
Дез Альби опять хотелось ударить. Лорель сжал одну руку другой, стиснул зубы, как делал это, когда дрался с поднявшимся и взбунтовавшимся народом, отошел к стене с крошечным окном под самым потолком. Через такое даже нельзя было бы выбраться, и дело было вовсе не в железной решетке, покрытой толстым слоем ржавчины. Сколько людей смотрели сквозь нее, провожая взглядами солнце? Было ли его отсюда видно? Кажется, нет - эта часть здания смотрела на север.
- Куда ты полез, Шерубен? - Лорель шептал, но не из-за того, что боялся любопытных ушей: у него не получалось говорить громче, голос пропал. - Я потратил на тебя столько сил, все эти годы я вкладывался в тебя, чтобы ты отплатил мне этим незнанием! Этим неуважением! Ты не был готов, никто из вас не был готов, на меня нападали люди, вооруженные палками! Палки против мушкетов и сабель! Да чем ты думал, когда поднимал их всех и вел за собой, почему не озаботился о нормальном оружии? Это изначально было провальным делом, но ты...
Дыхание сорвалось, Лорель страшно закашлялся. Он провел ладонью по губам, с легким ужасом вспомнив, как видел, когда некоторые офицеры кашляли кровью, но нет - его собственные легкие не точила болезнь, просто он слишком много кричал, а сейчас шептал, но так, что выдыхал едва ли меньше воздуха, чем тогда, когда отдавал команду за командой, надеясь каким-то образом предотвратить появление огромных количеств жертв.
Отдышавшись, Лорель повернулся к дез Альби и сокрушенно покачал головой.
Сколько же он сил на него потратил? Когда-то все дошло до того, что ректор собирался отчислять нерадивого студента. Все документы уже были собраны и подписаны, не хватало только непосредственного приказа от начальства. Лорель помнил, как прибежал в кабинет ректора, плотно закрыл дверь и очень долго кричал, игнорируя все приказы, доказывал, что дез Альби нельзя отчислять, хватал бумаги и рвал их, а после этого ожидаемо понес наказание за собственное поведение и неправильное отношение в высшим чинам. Ему повезло, что его не разжаловали, зато трижды стегнули по плечам. Это было мелочью. Лорель боролся с несправедливостью, терпел удары молча, а потом, когда видел, что победил, испытывал внутреннее удовлетворение.
Потом он продолжал раз за разом воспитывать дез Альби, не давал никому приближаться к воспитанию, сам выбил для себя роль своеобразного наставника.
Ему казалось, что на этом миссия окончена. Он хотел, чтобы из дез Альби получился хороший человек - так оно и вышло, только Лорель, сам того не заметив, вырастил идеалиста. Кажется, он отвечал на слишком многое количество вопросов, говорил чересчур откровенно, вкладывал слишком много знаний. Слишком много собственных мыслей, в конце концов, делился даже личными сомнениями. Не они ли поселили мятеж в сердце дез Альби?
Он помнил, как был пьян после пяти глупых указов императора. Лорель видел, что Империя катится к черту под хвост, и приказы только подтвердили подобное мнение. И он напился от осознания, что, кажется, лил чужую кровь зря, боролся за монарха, который даже не оценил эту самую борьбу, устроил неизвестно что, превратил все, ради чего они положили головы, в помойку с крысами. В тот день дез Альби опять попался на глаза - он тоже, кажется, был пьян, во всяком случае, глаза его блестели так, словно он набрался, и Лорель сначала его отчитал, а потом впервые пустился в разглагольствования. Они засиделись глубоко за полночь, но когда Лорель провожал своего ученика, им никто не попался на пути, поэтому врать об отработке наказания не пришлось. Даже одна только мысль о том, что в таком случае вранье казалось правильным, была неожиданной.
Лорель менял дез Альби под себя. Он отдавал себе в этом отчет, прекрасно понимал, иногда считал, что это несправедливо и нечестно. Еще менее честным и правильным было то, что и сам он в процессе воспитания пересматривал собственные взгляды - немного, совсем чуть, и все же.
- Ты прекрасно знаешь, чем все закончится. Тебя убьют. Возможно, твоим друзьям повезет больше, но тебя убьют, и ты не станешь народным героем. Люди забудут о произошедшем через полгода, а это слишком короткий срок для Империи.
Резко сократив расстояние, Лорель почти воткнулся носками ботинков в колени, сел на корточки, схватил дез Альби за грудки, встряхнул и приблизил к себе.
Кровоподтеки на лице были жуткие, раны выглядели нехорошо, но уж точно не были смертельными. Портили лицо - да и только. Они смогут скоро пройти, если, конечно, император решит сохранить жизнь глупцу, неожиданно решившему, что он на все способен.
Вот только не решит.
Лорель плотно сжал губы.
- Объяснитесь, месье дез Альби.
Он произносил эту фразу каждый раз, когда ученик делал какую-то глупость, заставлял проговорить все до конца, практически самостоятельно прийти к признанию собственной ошибки, увидеть те моменты, в которых был прокол. Иногда на это уходило много времени, но Лорель старался быть терпеливым, чтобы ничто не осталось непонятым. Он задавал вопросы, но не давал своих выводов и итогов - сократический диалог в действии, отработанный на десятках людей, только здесь доведенный до идеала.
Сейчас было хуже. Лорель сидел на корточках, цеплялся за ткань и понимал, что если бы дез Альби пришел к нему раньше, если бы доверился, то обязательно получил бы наставление.
Если бы пришел, революция имела бы успех.
От мысли, что он сам мог принять во всем этом участие и встать по другую сторону, если бы только знал, что будут делать бунтующие в точности, а не только догадывался об этом, если бы договорился с дез Альби, то наверняка бы... а, черт.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

+2

8

Месье дю Валь крепче сжал его рыжие, словно бы отмеченные солнцем волосы, и дез Альби болезненно поморщился, тихо шипя от боли в затылке. Послушно задрав голову, он смотрел в отмытое лицо Лореля дю Валя и мечтал отыскать в нем признаки презрения, ненависти или злобы. И не находил. О, какое облегчение Шерубен испытал бы, удайся ему найти в глазах своего бывшего и горячего любимого наставника хоть толику брезгливости или ярости. Тогда он смог бы поносить его, не кривя душой, и сердце не сжималось бы в ледяные тиски отчаяния. Дез Альби сумел бы защититься, не почувствовав себя нашкодившим курсантом, которого схватили за шкирку во время очередной проказы и потащили к скамье, чтобы пройтись парой десятков горячительных по белой аристократичной заднице. Ему было бы проще ненавидеть своего врага, который подавил бунт и привел его в черноту темницы. Но склоненное над ним лицо дю Валя было искажено не презрением, а болью и отчаянием, как если бы он, Шерубен дез Альби, был сражен смертельной болезнью, и граф пришел навестить его в постели, прекрасно понимая, что следующей встречи не будет. Но разве эта скорбь в глазах Лореля дю Валя не оправдана? Разве его ученик не болен смертельной болезнью, зовущейся революцией? Эта ужасная болезнь в разные годы погубила ни одно горячее и юное сердце. Лечение от этой ужасной проказы есть, и название ему - смерть. Цепи протяжно и сочувственно задрожали, когда дю Валь откинул своего бывшего ученика в сторону, и тот уперся своим испещренным веснушками и ссадинами носом в холодные каменные плиты камеры. Лучше бы Лорель его избил, а не загонял под кожу раскаленными иглами свое разочарование. Душа дез Альби кровоточила и истекала болью ничуть не меньше, чем его тело.
-Тогда п'гсоединитесь к этой п'газдной свинье! Повеселите напыщенных идиотов оче'гедной исто'гией о своей славной победе. 'Гаскажите, как утопили площадь в к'гови детей и женщин! Идите! Я не желаю Вас видеть! - впившись обломанными до мяса ногтями в камни, покрывающие пол камеры, Шерубен вцепился испепеляющим взглядом в спину дю Валя. Он не хотел и не желал понимать ни чувств, ни страданий этого мужчины, иначе дез Альби не нашел бы в себе сил, чтобы выгнать его отсюда, избавив от мучительного созерцания своей растоптанной гордости в окружении разрушенных надежд и мечтаний. Шерубен знал, что Лорель дю Валь возлагал на него большие надежды. И он пытался доказать, что не зря! Но ничего не вышло...
-Я полез туда, куда у Вас не хватило духа влезть, месье дю Валь. - это прозвучало с нескрываемым упреком. Дез Альби винил графа в малодушии, обвинял в слепой верности короне и слепоте в то время, как на самом деле глаза дю Валя были широко раскрыты. Шерубен не забыл ни одного их разговора, ни одного ответа на свои вопросы, ни одной невольно или непреднамеренной брошенной фразы. Оброненные Лорелем сомнения как семена прорастали в душе дез Альби, с годами превратившись в огромное дерево, плоды которого ученик и учитель пожинали этой кровавой ночью. Плоды горчили порохом и были на вкус соленными с легким металлическим привкусом. От их вкуса мутило и выворачивало нутро, но их ели, ими объедались изголодавшиеся по переменам люди.
-Я сделал это не для того, чтобы войти в исто'гию. Мне наплевать будут обо мне помнить или нет! Я только хотел изменить хоть что-то к лучшему. - дез Альби не кривил душой. Это не было пустым бахвальством или словами ради слов, он действительно наивно - да-да, наивно - полагал, что сможет своим поступком изменить жизнь в Империи к лучшему, и свято верил в то, что..: - Почему Вы не 'газвен'гнули войско? Почему не нап'гавили ост'ие своей сабли в об'гатную сто'гону? Почему, сэ'г? - это звучало с усталым упреком и детской обидой на взрослого, который не поддержал его, который подвел, посчитав за лучшее, не закрыть глаза – о, если бы только дю Валь просто отвернулся, как  и многие другие – а устроить прилюдную порку. Дез Альби был готов умереть, как на сражении на площади, так и на помосте эшафота.
Дю Валь метался по камере. Отойдя было к стене, он уже через несколько минут вернулся обратно, почти упершись своими идеально начищенными сапогами в перепачканные кровью, порохом и талым снегом колени дез Альби, невольно вспомнившего, как Лорель дю Валь - спокойный, извечно собранный и непоколебимый Лорель дю Валь - точно такими же нервными шагами мерил крохотную палату в больничном крыле, куда Шерубен угодил на третьем курсе после того, как свалился с крыши конюшни. Дю Валь мог сколько угодно твердить, как попугай: объяснитесь, месье дез Альби - тот ничего не отвечал, храня в своем молчании постыдную тайну о тетради со стихами  младшекурсника, которую парочка будущих кавалеристов закинула на крышу конюшни лишь глупой шутки ради. Тем зареванным и сентиментальным младшекурсником был Адриан, чьи всхлипывния и крики больше не доносились до камеры дез Альби. Шерубен застал Адамса за попыткой забраться на тополь, широкие ветви которого тянулись почти до самой крыши конюшни, и, оттеснив плечом, попросил подержать камзол, пока он будет карабкаться на крышу. В тот раз дез Альби отделался лишь легким сотрясением, теперь же ему грозило и вовсе лишиться головы.
-А что я должен объяснять Вам, г'гаф дю Валь? - пальцы Лореля, с застрявшей под ногтями кровью и грязью, комкали на груди дез Альби его рваный мундир и грязную рубашку. - Я не мог больше это те'гпеть. Бедность, болезни, 'газ'гуху, п'гик'гытые богатыми пьянками и изв'гащениями. Вы думаете, я пото'гопился? А сколько еще можно было ждать?! Импе'гия ждала достаточно. И в этом ожидании Вы ее подвели. - дю Валь хватался за его одежду, сжимал ее пальцами до побеления костяшек, словно чьи-то невидимые властные руки могли вырвать из его хватки дез Альби и отправить на плаху до того, как он успеет раскаяться в своей очередной ошибке. Но Шерубен не собирался раскаиваться. Для того, чтобы раскаиваться, нужно хотя бы чувствовать себя виноватым. - Вы попытались бы меня отгово'гить. Не спо'гтье! Я знаю, что это так. Вы слишком любите свое славное п'гошлое, месье дю Валь, и ни че'гта не думаете о бесславном будущем. Не т'гогайте меня. - цепи зазвенели, и дез Альби накрыл своими руки ладони Лореля, пытаясь разжать его пальцы.
-Зачем Вы п'гишли? Читать мне нотации? Так для них слишком поздно, и у меня не то наст'гоение. - после того, как на третьем курсе Шерубен дез Альби чудом избежал исключения, контроль его успеваемости и поведения полностью лег на плечи дю Валя. Каждая оплошность, дерзость, упрямство дез Альби отражались на Лореле дю Валь, и тот неукоснительно исполнял роль строгого, но справедливого родителя. Со временем стало ясно, что Шерубена не пугает физическая работа и практическое любое наказание он способен перевести в игру или очередную проказу. Когда ему наказывали натереть пол, дез Альби тратил на это столько воска, что паркет превращался в каток. Если ему приказывали нарубить дрова, то не проходило и часа как у поленниц начиналось соревнование за звание самого сильного древоруба среди первогодок. И вел его, конечно же, Шерубен. Чистка картошки, как и любая работа на кухне приводила к играм в карты, после которых довольный дез Альби дрых у печки, а проигравшие поварята драили котлы и чистили картошку. Физические наказания не страшили Шерубена, хотя на него всегда можно было повлиять через порку соучастника устроенного им безобразия. Но самым страшным, по-настоящему мучительным наказанием для дез Альби было отстранение от занятий фехтования. От Лореля дю Валь.
[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

Отредактировано Benedick Gamp (2018-03-31 20:35:51)

+2

9

Его опять хотелось избить - так, чтобы поселить, наконец, в голове те самые зачатки знаний, которые Лорель пытался донести до дез Альби практически с отчаянием в течение всех этих лет. Не было разницы в том, насколько знания и взгляды были радикальны - он видел отклик, осознавал то, что его слышат и слушают, пытался перенаправить горящий поток, идущий от самого сердца, чтобы пожар не сжег самого дез Альби, не превратил его в пустую оболочку, не дал ему умереть от того, что он слишком много на себя возложил, не дал убить чужими руками...
Промахнулся. Перед Лорелем сидел человек, который был практически мертв. Еще немного, и дез Альби убьют, с этим ничего не получится сделать, он заперт в клетке, загнан в нее по собственной воле, у него не хватило ума, чтобы избежать того ужаса, в котором он был сейчас, не хватило ведущей руки, того, кто стоял за спиной, и это было страшно настолько, что сейчас любой взгляд на него отзывался откровенной и ощутимой болью. Слова о том, что Лорелю место не здесь, а у императора, отзывались внутри глухим раздражением. Его ученик не должен был так говорить. Он должен был знать, что происходит и почему, неужели он всего не видел? Неужели не понял там, на площади, что поступает неправильно?
Дез Альби знал, что ведет людей на смерть. Возможно, он собирался умереть сам. Лорель понимал его, понимал предпосылки, знал все причины, но также он знал, как избежать последствий. О, он шел бы против короны! Он, будучи верным ее слугой, закрыл бы глаза на блеск власти, сжал зубы и развернулся к ней спиной, потому что золото давно потускнело и не вызывало желания на него смотреть, потому что император сдал позиции, потому что все, что происходило в стране, было неправильным начиная с самой середины войны, потому что...
Потому что дети не должны были стоять на коленях в крови и смотреть снизу вверх, закованные собственными идеалами и цепями, на которые их посадили взрослые.
Лорель, больше всего желавший ударить, не смог даже поднять руки.
- Не так меняют мир, Шерубен, - попытки говорить рвали голос. Он задыхался даже от коротких фраз, делал большие паузы, молчал и не понимал, почему дез Альби, большую часть оравший так, что его голос был постоянно слышен, продолжал говорить.
Он тоже не знал, как поменять страну. Через кровь - да, через нее, иначе никак. Но то, что произошло сейчас, было лишь демонстрацией власти императора, способного задавить любое восстание, даже такое, когда пришлось утопить половину города в крови. Это не возвышало людей, не демонстрировало их недовольство, а подчеркивало власть верхов, с которой народ пытался бороться. Это было неправильно.
- Ты... ты глупый мальчишка! - Лорель заорал беззвучно и отчаянно, встряхнул дез Альби и бросил его на пол, отпихнув от себя. Перед ним сидел его ученик, которого могли скоро убить, и не было причин сдерживать себя. Они оба дошли до грани, столкнулись с ней так явно и отчетливо, что шансов делать вид, что все нормально, попросту не было.
На Лореля наваливался груз всех прожитых лет. Он никогда не чувствовал себя настолько старым, как сейчас, всегда пытался спасти всех, кого мог. Последние годы были брошены на воспитание дез Альби, мальчика, в котором он души не чаял и в котором видел себя. Это было эгоистично, воспитание казалось неправильным, потому что, небо, Лорель и сам был не тем человеком, который нужен императору. Он нужен был Империи, но не сейчас, не в эти годы, может, даже не в этом десятилетии, а он, малодушно уйдя в теорию, нес свои взгляды, вкладывал их в чужую голову - для чего? Чтобы потом смотреть, как гибнут мальчишки? Как ведут за собой людей там, где он сам не смог этого сделать? Как же он ошибался.
Дез Альби нужно было беречь еще тогда. Лорель смотрел на него и понимал, что зря отпустил его после выпускного.
Он ждал своего ученика, кривил бы душой, если бы сказал, что не предсказывал момента, когда они будут стоять нос к носу, смотреть и видеть в отражении глаз все то, что не успели сказать вслух. Но что теперь? Лорель видел все, что ему было нужно, но ему было больно так, что перехватывало горло.
- Тебе нужно было прийти ко мне за помощью, - он чеканил каждое слово, как монету. Каждый звук, срывавшийся с его губ, звучал четко и жестко, и если бы это слышал хоть кто, его бы самого уже вели на плаху. - Я люблю свою страну и боролся за нее, а не за кровь, которая сейчас льется по улицам. Я боролся за людей. За тебя. За всех тех, кто, как ты, хочет будущего, а не тьмы. Мы говорили об этом много раз, ты повторял мои слова, Шерубен, ты повторял мою правду, но сегодня заставил меня идти против будущего, против мира, народа, себя самого!
Лорель рычал под конец речи. Он опять бессильно схватился за дез Альби, встав пред ним на колено, как не вставал даже перед императором, вжал в ледяной жесткий пол, несколько раз шарахнул об него, стараясь бить лишь спиной, а не затылком, потому что знал, что иначе будет больно, а ему так не хотелось бессмысленных страданий и крови.
Его опять колотило, и причина была не в страхе или холоде, а жутком отчаянии, затопившем разум.
Он смотрел на дез Альби - и видел на его месте себя, но боялся не за собственную шкуру, а за взгляды, которые не смог нормально объяснить и обосновать. Ему самому не хватило сил или ума, чтобы все нормально объяснить, именно он был в большей мере виноват за сегодняшние жертвы, ведь если бы зачинщиком был кто-то еще, тогда на все можно было закрыть глаза.
Если сам Лорель предал Империю, это было бы не так страшно, как сейчас, когда ее предавал тот, кто ему доверился.
- Ты просто не понимаешь, что ты сделал сегодня. Это было больше, чем попытка все изменить. Ты не сделал для страны ничего из того, что мог бы, но уничтожил возможность, имевшуюся только у тебя и у меня. За твоими плечами не было того, кто мог оказать помощь. Ты отказался от этого сам.
Лорель разжал сведенные судорогой пальцы, но продолжил стоять на колене. Он смотрел на дез Альби и не понимал, чем заслужил то, что происходило сейчас.
Он, впрочем, знал, что нужно делать, не представлял, как это можно провернуть с учетом того, что происходило сегодня на улицах города, но понимал, как работает отлаженная система. Стоило только нажимать на рычаги, но что тогда будет?
У него не было сил оставаться с дез Альби.
В камере было холодно, а впереди была ночь. Лорель, осознавая, что придется делать дальше, обмирал, но не показывал этого, старался держать лицо и не демонстрировать ни единой мысли. Он медленно выдохнул, а после повел неожиданно одеревеневшими плечами, снял с себя мундир и бросил его на дез Альби - холодно ведь, мальчишка замерзнет за ночь, а никто и не подумает позаботиться о том, чтобы он не умер в четырех стенах от лихорадки, пока ожидал своей участи.
- Ночь будет холодной.
Лорель встал, морщась от боли в ноге, выдохнул сквозь сжатые зубы и пару раз сильно шарахнул по двери. Ему пришлось стоять спиной к дез Альби и молчать, ожидая, пока ему откроют, а потом выйти, так и не гляну назад. В противном случае было бы сложнее. В противном случае он мог вообще не пожелать уйти.
- Дать пленникам еды и воды.
- Но...
- Исполнять!
Лорель никуда не уходил, пока не убедился, что всем этим революционерам дают еду. Он прохаживался мимо камер, заглядывал внутрь через узкие решетчатые окна и не размыкал сомкнутых челюстей: молоденькие мальчишки валялись на полу, кто-то рыдал, а кто-то и вовсе не подавал признаков жизни. Один, кто и вовсе стонал и только звал кого-то по имени, почти не шевелился. Лорель потребовал открыть камеру, вошел внутрь и лично осмотрел раны: парень вряд ли должен был дожить до утра. Солдаты мялись и не хотели давать ему одеяло и еду, но Лорель отчитал одного из них, размазав по стенке и не повысив при этом голоса, сам напоил умирающего пацана и вышел, размазывая чужую кровь по чистым брюкам. Это было меньшим, что он мог сделать.

Вечером следующего дня он пришел снова.
Одна из камер уже была пустой: бредивший вчера мальчик умер ночью, так толком и не придя в себя, и его труп валялся у входа в тюрьму, чем вызвал ярость Лореля. Он коршуном накинулся на начальника тюрьмы, так и не дойдя до нижнего этажа, лично вытащил его из здания и шваркнул об мостовую, перед этим сорвав погоны.
- Вы все - люди! Так и ведите себя соответствующе с проигравшими! - хрипло гаркнул он на всю улицу.
Его чин был достаточно высок, чтобы распинать посеревшего лицом тюремщика, так и не добравшегося высоко по карьерной лестнице после долгих лет стараний и оставленного прозябать в его собственной темнице. Еще немного, и Лорелю грозило повышение, и тогда редкий офицер посмеет открыть на него свой рот. Ему пророчили генеральский чин, и это заставлял людей трепетать заранее, до того, как произошли все назначения.
Трупы сжигали за городом. Город тонул в едком дыме, Лореля тошнило весь день, он не мог есть и лишь пил теплую воду, стараясь хоть как-то привести горло в порядок.
Он вошел в камеру дез Альби вместе с солдатом, принесшим еду, вновь жестом потребовал оставить их наедине и запереть камеру. За ночь помещение остыло сильнее, и Лорель, пока прохаживался от стены до окна, размышлял, не взять ли ему такую обузу, как тюрьму, под свое покровительство, просто для того, чтобы дать всем этим глупым детям возможность согреться в одеялах. Но нет, это было бы слишком, да и он, пока, хромая, шагал по лестнице вниз, распорядился закинуть в камеры побольше соломы и скинуть тряпье. Это должно было помочь.
- Твой друг, Густаф, умер этой ночью. Его тело сожгут вместе со всеми.
Лорель помнил и Густафа, и Эллиота. Эти двое не вызывали интереса, но, вместе стем, были одними из его учеников. Каждого на этом этаже Лорель видел собственными глазами в академии, каждому старался дать все, что только мог, но только к дез Альби входил в камеру второй раз - и теперь почти не знал, что можно было сказать. Спросить, зачем все это было сделано? Он знал ответ на этот вопрос. Почему не пришли к нему? Потому что не верили. Все было просто.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

Отредактировано Chris Bei (2018-04-01 03:38:43)

+2

10

-Но так меняю ми'г я. - он ответил спокойно, на самом деле с трудом выталкивая слова через саднящее горло. Дез Альби привык кричать. Он всегда говорил достаточно громко, даже если пытался шептать. Ни раз его отчитывали на занятиях, когда он пытался перекинуться всего лишь парой словечек с соседом, а в итоге начинал громко возмущаться и размахивать руками, доказывая свои мысли. Шерубен разгорался как сухой, высушенный на солнце хворост. Достаточно было лишь одной спички, лишь одного неверного или неправильно сказанного слова, и пламень речи дез Альби было не остановить. Поэтому они ему и поверили, поэтому и пошли за ним. Братья Хорн, Адриан и многие-многие другие молодые аристократы, отыскавшие в пламенной речи Шерубена, произнесенной в кабаке под гул пьяниц и хохот девиц, отклик своих собственных мыслей и идей, которые они просто не решались озвучить. Дез Альби был их голосом. Громким, уверенным и четким до самого последнего мига. Когда Шерубен начинал говорить, его лицо разгоралось от приливающей к ней крови, глаза начинали гореть, всклокоченные волосы напоминали языки пламени, а его картавость будто бы исчезала, переставая бить по ушам. Дез Альби умел приковывать к себе внимания людей и завоевывать их сердца, и сегодня он доказал это, когда за его маленьким войском начали идти простые люди, нехитро вооруженными тем, что первым попалось им под руки. Все они - подростки и старики, мужчины и женщины - разгорелись от слов-угольков, разбрасываемых Шерубеном, и поверили ему. Поверили в то, что их отваги и решимости хватит для того, чтобы изменить целую Империю. Как же они ошибались, как ошибался сейчас дез Альби, лежащий на холодном полу после того, как дю Валь в очередной раз хорошенько встряхнул его и отбросил от себя. Казалось, что месье дю Валь разрывается между желанием ударить его и прижать к себе, закрыв в объятиях над склонившейся над головой Шерубена смертью. Он мог бы умереть уже не сотни, а целые тысячи раз. Дез Альби мог заразиться от младшего брата, с которым он делил спальню, чехоткой, но смерть обошла его стороной. Шерубен мог покинуть этот мир чуть ли не после каждой второй своей выходки. В конце концов, его могли убить на одной из тех бесчисленных и бессмысленных дуэлей, благодаря которым он приобрел славу заядлого дуэлянта и любимца фортуны. Он мог бы умереть десятки, сотни и тысячи раз, но умрет только один. Через несколько дней, часов или недель. Это уж как будет угодно Его Величеству Марку Третьему.
-К Вам? - дез Альби усмехнулся и помотал раздираемой от боли головой. - Месье дю Валь, п'гийти к Вам за помощью значило бы положить голову на плаху, не сделав ни единого выст'гела. Вы не дали бы мне начать 'геволюцию или... - "или взяли бы все на себе". Шерубен не смог продолжить эту фразу, не решился признаться в том, что в нем взыграла сразу несколько противоречивых чувств. Одно из них было тем самым юношеским упрямством, толкающим молодых людей на безрассудство, желая доказать, что они тоже на что-то способны. Второе было куда сложнее. По слухам, Император собирался повысить дю Валя до генерала, а вместе с повышением чина в жизнь приходит не только слава, но и шпионы, доносчики и пастухи, следящие за каждым шагом и доносящие о нем погрязшему в паранойе Марку Третьему. Советоваться с дю Валь было опасно для них обоих. Если бы намеки на революционное настроение дошли бы до императора раньше времени, бунт был бы подавлен в самом зачатке, а дю Валя... Нет. Лорель дю Валь отыграл свою войну, а это было его сражение. Битва Шерубена дез Альби.
-Это не я заставил Вас идти п'готив меня. Я хотел, чтобы Вы 'газве'гнулись. - от стен и потолка камеры тянуло ледяным холодом, забирающимся под изорванный камзол, отяжелевший от крови и снега. Холод сжимал в своих тисках, покрывая кожу мелкой дрожь. Ночь будет холодной. Почти смертельной. И Шерубен невольно подумал о Густафе, с облегчением осознав, что тот не переживет этой ночи. Ему было бы еще спокойнее, если бы он знал, что Хорн будет не один в камере, что рядом с ним будет человек, способный успокоить, унять тревогу, снять боль одним своим ласковым прикосновением. Но Эллиот был мертв. Он умер в толпе бунтующих, но в полном одиночестве. Как это случилось? В него выстрелили? Или пронзили саблей? Он попал под копыта лошади? Или пытаясь кого-то спасти, сам распрощался со своей жизнью? Эллиот Хорн был невинен как ребенок и сердце его было огромным и теплым. Господь примет его с распростертыми объятиями, а дева Мария успокоит в ожидании брата, мечущегося в безумной агонии в затапливаемой холодом камере.
Дю Валь, прижав его к полу, вцепился пальцами в рубашку на груди. Пальцы бывшего преподавателя фехтования дрожали, но Шерубен не заметил этого, пока Лорель не перестал вдалбливать его в пол удар за ударом. Боль растеклась по спине, согревая. Благодарю Вас, сэр. Дез Альби произнес бы это насмешливо вслух, если бы не заметил искажающей лицо графа боли. Отчаяния, которому мужчина не мог найти иного выхода. Сведенные судорогой пальцы, напоминавшие птичьи когти, комкали рубашку и камзол, натягивая ткань до хруста после каждого удара. Винил ли он себя в революции? В ее начале или ее стремительном крахе? Чувствовал ли на губах горькое разочарование от вида своего курсанта, закованного в цепи, когда он сам приказал это сделать? Сможет ли спать этой ночью и насколько спокойным будет его сон? Вопросы, вопросы, вопросы, на которые дез Альби не имел права получать ответы.
-Я 'газбудил свою ст'гану, сэ'г. -  дез Альби выдохнул эту правду, поднимаясь и медленно садясь вместо со скрипом цепей, вторящим каждому его движению. - Импе'гия п'госнулась и пошла за мной следом. Она бежала по улицам, она к'гичала, она д'галась и билась. Вы же сами это видели, месье дю Валь. - задрав голову, Шерубен посмотрел мужчине в глаза и самодовольно улыбнулся. - Возможно, сегодня 'геволюция п'гоиг'гала, и я ум'гу за это, но завт'га начнется новая 'геволюция. И 'гано или поздно Ма'гк Т'гетий будет све'гнут. - ему хотелось кричать об этом, но силы были почти на исходе. Дез Альби устал, хотя из последних сил старался крепиться и сидеть с гордо выпрямленной спиной. Он опустил плечи лишь тогда, когда дю Валь покинул его камеру. Сбитые до крови и мяса пальцы коснулись дорогой ткани мундира, еще хранившей тепло и запах дю Валя. Прикрыв глаза, Шерубен зарылся носом в грубую ткань и шумно втянул носом запах пота и тела мужчины, гулкие шаги которого эхом долетали до его камеры. Через несколько минут, а может и часов - время в темноте темницы вело себя крайне превратно - дверь его камеры открылась и внутрь вошел мужчина примерного одного с дю Валем возраста. Не говори ни слова он поставил перед дез Альби железный поднос с двумя тарелками, напоминающими миски для собак. Одна из жестяных посудин была заполнена непонятного цвета жижей, в которой плавал бесформенный кусок переваренного мяса и несколько крупных ломтей моркови и лука. На дно второй была налита вода, словно бы собранная из-под водостока. Есть не хотелось.
-Жри, паскуда. - дез Альби среагировал на голос. Подняв голову, он прищурился, силясь разглядеть говорившего, и он узнал его. Месье ван дер Бейль. - Я так и знал, что когда-нибудь ты окажешься здесь, сученыш. Такие как ты, только зря жрут казенную пищу, а потом воротят нос от императора, который о них заботится. Жри я сказал. - Кларенс ван дер Бейль прошел войны, истощившие империю, с отличием и остался верен императору даже после того, как у него не осталось ничего, кроме титула и звания. Все деньги сгорели в войне, а еще на азартном столе и в публичных домах. Ван дер Бейль был отличным слугой своего императора. Такой же пропойца, грубиян и извращенец. После войны он остался служить в армии, но, благодаря своей любви к карточным играм и выпивке, был бы исключен и разжалован с позором, но его спасли имеющие медали за заслуги перед Его Величеством. Кларенса ван дер Бейля отправили на службу в Высшую Имперскую Военную Академию. Он был тем человеком, который снился курсантам в кошмарных снах. Месье ван дер Бейль заведовал карцером и всем, что к нему прилагалось. До него на этой должности работал старик, отличавшийся особой жалостью к курсантам и относящийся к ним скорее, как к детям, а не солдатам, которые каждой своей выходной предавали родину. Старшекурсники рассказывали, что раньше провести неделю в карцере значило хорошенько отдохнуть, с приходом ван дер Бейля все разительно изменилось. Он был тем человеком, который испытывал истинное наслаждение от причинения боли. Об этом не говорили, но среди курсантов ходил слушок, что Кларенс ван дер Бейль возбуждается во время порки провинившегося и кончает на каждую розгу. Это было отвратительно и мерзко. Шерубен презирал ван дер Бейля и тот отвечал ему самой искренней ненавистью, на которую он был способен.
На четвертом курсе, когда воспитание дез Альби уже полностью лежало на плечах дю Валя и никто из преподавателей не решался приложить руку к его наказаниям, в его комнату влетели перепуганные второгодки. На перебой, задыхаясь от страха и нервов, они рассказали, что Льюиса ван Дорна, голубоглазого очкарика с копной белоснежных кудрей, что делали его похожим на херувима, Кларенс ван дер Бейль обвинил в краже своего кармана ножа. Льюис ван Дорн мечтал стать врачом, но его отец отставной генерал, Карлос ван Дорн, мечтал увидеть сына в военном мундире, а потому, не особо прислушиваясь к желаниям своего отпрыска, отправил его в военную академию, где для Льюиса каждый день был пыткой. Он не был создан для войны. Младший ван Дорн хорошо держался в седле и лучше всех отвечал на теорию, но не имел ни малейших успехов в фехтовании, стрельбе и военной тактике. Из него мог бы выйти замечательный врач, но если только ван дер Бейль не убьет его во время наказания. Дерзкий, наглый, решительный дез Альби в глазах преподавателей был возмутителем спокойствия, для курсантов, особенно младший - он был чуть ли не героем. Младшие доверяли ему и просили защиты. И этот раз не был исключением. Чертыхнувшись, Шерубен вылетел из комнаты. Попросив Густафа и Эллиота - верных спутников его приключений - отвлечь ван дер Бейля, дез Альби, порывшись в его вещах, отыскал среди них карманный нож, на рукояти которого была выгравирована дарственная надпись от самого императора. Через час, когда в кабинете ректора решалась судьба ван Дорна, туда влетел дез Альби. Острие ножа ван дер Бойля воткнулось в письменный стол. "Это сделал я" - когда раскрасневшийся от злости Кларенс ван дер Бейль уводил Шерубена из кабинета ректора, рыжий ободряюще улыбнулся и подмигнул Льюису. Спустя года, Льюис ван Дорн запрыгнет на коня и, поправив очки, поскачет следом за дез Альби, выкрикивая революционные лозунги.
-Ну как там поживает твоя спина, щенок? - разозленный тем, что Льюис ушел из его рук, ван дер Бойль не сдерживал себя. Вместо назначенных ректором двадцати пяти ударов, он хлестал Шерубена до тех пор, пока спина того не превратилась в кровавое месиво. Кларенс ван дер Бейль сломал в тот вечер ни один соленный прут о спину дез Альби, потерявшего сознания на скамье и сдерживающего крики до последнего момента. Его вынес из карцера на руках и отнес в лазарет тот самый человек, который несколькими днями позже сделает все возможное, чтобы ван дер Бойля выгнали из академии. Шерубен никогда не узнает, что Лорель дю Валь был этим самым человеком. - Я кажется велел тебе жрать. - склонившись над дез Альби, ван дер Бейль сжал волосы на его затылке и от души макнул лицом в жижу, называемую местными поварами супом. - Ну, как вкусно, сучье отродье? - облизав губы, дез Альби плюнул пересоленным бульоном в лицо мужчины, ответные удары не заставили себя долго ждать. - Я обещаю тебе, - прижав Шерубена за шею к полу, Кларенс склонился над его ухом и горячо зашептал, обжигая кожу: - я сделаю все, что в моих силах, чтобы твой допрос вел именно я. Поверь мне, дез Альби, ты пожалеешь, что не сдохнул на площади. - разжав пальцы и выпрямившись, ван дер Бейль со всей силы пнул Шерубена в живот. - Теплых снов. Утро наступит быстрее, чем ты можешь надеяться. - снова лязгнул затвор, и Кларенс ван дер Бейль вышел из его камеры.
Месье ван дер Бойль не обманул. Утро наступило быстрее, чем Шерубен успел сомкнуть налитые свинцом веки и отдохнуть. В его камере еще царила темнота, когда дверь открылась, и его, подхватив под руки, потащили по коридору мимо других камер. Упираясь пятками в пол, дез Альби тормозил у каждой из камер и заглядывал внутрь. Из темноты на него смотрели бледные и осунувшиеся лица мальчишек и таких же как он юнцов. Кто-то через силу улыбался, другие лишь чуть кивали головой, иные не видели его. Густаф Хорн лежал на полу, и Шерубен не мог различить движения его груди в темноте. Дез Альби привели в комнату и усадили на жесткий табурет в ее центре. На протяжении многих часов Кларенс ван дер Бейль вел свой допрос, не гнушаясь приводить в жизнь любую идею, что только приходила ему в голову. Но, что бы он ни делал результат был одним и тем же: это было моей идеей. Я ‘газ’габотал и п’гидумал все сам. Казнь одного человека - то еще скучное зрелище. Чтобы напугать народ и надолго подавить любые зачатки бунта, нужно казнить их всех, но... Кларенс ван дер Бейль понимал, что, опасаясь обрубить все ветви аристократии, Император может пожелать сослать провинившихся на север Империи. Всех, кроме одного.
Когда дю Валь вернулся к нему в камеру, дез Альби сидел в ее дальнем углу, прячась от мужчины в темноте настолько, насколько ему позволяла длина его цепей. Он не желал, чтобы Лорель видел его таким... Ван дер Бейль потрудился на славу. Каждый вздох был настоящим испытанием из-за сломанных ребер, лицо отекло и заплыло от цветущих кровоподтеков, несколько ногтей было содрано и пальцы пульсировали от боли, теплый мундир дю Валя скрывал распоротую до мяса спину.
-Это хо'гошо. - криво улыбнувшись, Шерубен попробовал сесть ровнее и выпрямить спину. Он не кривил душой и действительно испытал облегчение, узнав о смерти близкого друга, которому теперь не страшны пытки ван дер Бойля. - Месье дю Валь, - облизав пересохшие губы, дез Альби искоса посмотрел на миску с водой, но не решил к ней прикоснуться, - Вы любите меня? - один был спасен, он должен был спасти еще хотя бы одного. - Ответьте мне.
[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

Отредактировано Benedick Gamp (2018-04-01 20:53:46)

+2

11

Слова дез Альби до сих пор звучали в голове. Нет, обращение к Лорелю не стало бы фатальным, не привело  к плахе и даже позволило бы избежать смерти и каких-то страшных последствий - вообще любых, тех, которые в принципе можно было бы представить. Просто потому что все мальчишки, недавно вставшие со скамей академии, должны были жить дальше, они слишком мало узнали и повидали, а молодые не должны были умирать. Многих из них ждало великое будущее, которое они теперь променяли на отстранение от всех государственных дел до конца своих дней. Но самое главное, что их ждало - это жизнь. И если все эти молодые люди интересовали Лореля посредственно и если ему было попросту их жаль, то из-за дез Альби сердце обливалось кровью.
Не для этого было положено столько сил на его воспитание. Не для того Лорель говорил себе быть строже и не поддаваться на бросаемые взгляды, не стать в какой-то миг настолько мягкосердечным, что не получится даже назначить нормальное наказание за откровенную провинность. Ничто не должно было мешать.
Преподаватель географии, месье Шатье, был единственным, кто всякий раз, стоило остаться с ним наедине, вздыхал и старался залезть в душу. Сколько раз он заявлял, что им с дез Альби стоит честно обо всем поговорить, было не сосчитать. Он был старше Лореля на двадцать лет, имел хорошенькую молоденькую жену, постоянно приглашавшую весь преподавательский состав на ужин. Однажды - не иначе, что муж подговорил, - мадам Шатье предложила взять с собой своих протеже. Сначала Лорель хотел сказаться больным, потом выдумал дела, но в последний момент все же пошел, взяв с собой дез Альби. Им почти не удавалось перекинуться ни словом. Лорель смотрел, как курсанты обхаживали дочерей Шатье, улыбался и пил вино. Ему казалось, что ни с дез Альби всегда смогут находиться где-то поблизости, а потом, когда сунулся на балкон и застал неловкую сцену, одернул себя. Нет. Ему нельзя было держать мальчика при себе из своих глупых и слишком самонадеянных мыслей и желаний.
Теперь он стоял в камере забившегося в угол дез Альби, куда почти не проникал свет, смотрел на него, укутанного в мундир, и молчал на заданный вопрос. Ответ на него был у Лореля уже давно, не менялся с годами и только поутих в момент, когда их дороги разошлись. Теперь судьба свела их двоих вновь, сделав это настолько элегантно и жестоко, что становилось жутко от мысли, насколько же все может быть неправильно.
- Люблю, - сказал наконец Лорель. Он представлял, что голос, которым это будет сказано, должен звучать мягко, но ошибся - горло болело, не давая в полной мере владеть собственными интонациями. Признание получилось грубым и почти резким. - Поэтому не дам тебе умереть.
Вопреки всякой логике на душе потеплело, но это не приносило облегчения. Лорель наоборот ощутил, что его словно бы придавило огромным и тяжелым камнем, заставило вжаться в ледяной пол камеры, а вместо желания прикоснуться он испытывал лишь жгучее отчаяние. Как бы там ни было, он не думал, что хоть когда-то скажет дез Альби о чувствах.  Как-то однажды Лорель почти решился. Тогда дез Альби понесла лошадь, уронила на всем ходу, едва не переломав все кости. Были два дня беспамятства, за которыми последовало неожиданное и почти чудесное выздоровление: оказалось, что самым страшным был вывих руки, синяки и ссадины. Но тогда Лорель несколько часов сидел у постели, вглядывался в бледное лицо и скороговоркой читал про себя молитву. Он с болезненным напряжением смотрел на дежурившую в лазарете монашку, а она отводила взгляд, делая вид, что ничего не замечает. После этого у него не было возможности дотрагиваться до огненных волос столько, сколько хотелось. Лорель не сожалел. Тогда он признался пред собой и высшими силами, что любит дез Альби, притом сильнее, чем мог себе представить, и согласен на все, только бы обеспечить его нормальной жизнью.
Кому молиться сейчас, Лорель не знал.
Дез Альби был грязным, избитым, сидел неестественно, а Лорель, сам не раз пытавший людей, прекрасно понимал, что все это значит, и злился от бессилия: одно дело сорвать погоны с того, кто проявляет неуважение к якобы народным героям, потребовать для них более приличные условия жизни, другое - не дать выяснять правду.
Он шумно сглотнул. Сегодня ему уже не хотелось вымещать злость на дез Альби, это желание кончилось еще вчера, оставив после себе обратное. Поэтому Лорель стоял чуть в стороне, не сокращая расстояние, ведь понимал, что и от собственных побуждений, и после вынужденного признания действительно сам усядется на пол камеры, заберет дез Альби на руки и будет баюкать его, как маленького, пока не получится заглушить поднимавшиеся внутри тоску и ужас.
Несколько мгновений он не двигался. Потом желание подойти и посмотреть ближе пересилило, Лорель сделал два шага вперед, наклонился над дез Альби и сжал одну руку в кулак так, что ногти впились в ладонь.
Вид был хуже, чем вчера. Его избивали, не щадя и не жалея, но теперь, должно быть, его больше не тронут, если допросом не занимается какой-нибудь выродок, которому будет скучно. Лорель не помнил, кто был приставлен в тюрьме и сожалел, что не выяснил этого. Мелькнула мысль, что стоило бы предложить себя на эту роль, но потом он представил, как остался бы с дез Альби. Нет. Тогда бы все точно провалилось, допустить это было нельзя.
Поборов желание дотронуться до единственного участка щеки, не отмеченного никакой раной или синяком, Лорель сложил руки на груди. Они дрожали.
- Я добьюсь того, чтобы тебя больше не трогали.
Пусть его считают мягкосердечным и малодушным, он что-нибудь придумает, чтобы никто больше не посмел причинить дез Альби боль, даже если всех придется поднять на уши. Лорель узнает, кто оставил все эти следы, и попытается добиться его отстранения от тюрьмы. Да, работа была выполнена хорошо, все это точно развязывало язык и не давало лгать, но вид был ужасающим. Их всех, тех, кто был на войне, учили орудовать именно так, позабыв про жалость и сострадание.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

+2

12

-Я не соби'гаюсь п'госить Вас об этом. - упрямо тряхнув рыжей головой, дез Альби прижался горячей от боли щекой к прохладе каменной стены. Разве, он заслуживает жизни после всего этого? Разве сумеет жить, зная, что из-за его опрометчивости и поспешности трупы его друзей будут сожжены? По ним не споют панихиду, на их обескровленные, восковые лица не упадут слезы их девушек. Матери не омоют им руки и ноги и не состригут локоны волос себе на память. Разве он достоин жизни? Нет. Шерубен не хотел жизнь. Он продумал все с самого начала, когда только в его голове зародилась первая шальная мысль о революции. Если не победа, то смерть. Подняв взгляд, дез Альби уперто посмотрел на дю Валя, тому не удастся его переубедить. Никогда не удавалось. За годы обучения Лорелю сумел научиться предчувствовать скорый розыгрыш или очередную проказу и, подчиняясь своей интуиции, он вылавливал Шерубена после занятий и, сжимая пальцами ворот камзола, сухим и строгим голосом требовал одуматься и выкинуть из головы всякую чушь. Дез Альби слушал. Дез Альби кивал. Дез Альби соглашался. А потом дез Альби все равно делал то, что ему хотелось, чтобы затем, сидя на песке в зале для фехтования, потирать покрасневшее после устроенной дю Валем трепки ухо и начищать лезвия рапир до блеска. У Лореля дю Валя в запасе не было тех слов, что заставили бы Шерубена дез Альби жить, и даже его грубое и четкое признание в любви ничего не меняло. Шерубен давно догадывался об этом.
Окончательно он убедился в любви дю Валя на званном ужине этого смешного старика Шатье, на который месье дю Валь так долго не хотел идти. Сам же дез Альби был совершенно не прочь развеяться. Женское общество его не смущало, хотя стоит признать, что девушки находили его куда менее красивым и интересным, чем Густафа. Старший из близнецов Хорнов умел обольщать дам, проникая им в сердца с первой улыбки. Он рассыпал комплименты и лучился улыбками, чтобы затем в полумраке спальни делиться с другими курсантами пикантными историями, от которых Эллиот принимался возмущенно шипеть, краснея и начиная заикаться. Но на тот званный ужин Густаф приглашен не был, и Шерубен предвкушал, как будет ночью хвастаться удачно сорванным поцелуем в то время, как один из близнецов будет радостно гоготать и отвешивать комментарии, а второй заливаться краской и упрашивать их говорить по тише. Луиза де Шатье была самой младшей из дочерей месье географа. Она была избалованным и капризным ребенком с прелестными угольно черными кудрями, перетянутыми красной атласной лентой. И эта девица привыкла получать то, что ей нравилось. Опьяневшая от своего первого выхода в свет и разомлевшая от внимания молодых людей, Луиза хохотала над каждой историей о дерзкой выходке дез Альби, которые тот рассказывал в тесном кругу курсантов и дочерей месье Шатье в то время, как взрослые развлекались обсуждением внешней политики. Она не была красавицей, но Шерубен находил ее довольно миленькой, а потому не отказал в ее просьбе выйти и подышать свежим воздухом. Губы Луизы были мягкими и податливыми, она льнула к нему и буквально таяла в его руках. Ее фарфоровое личико залилось персиковым румянцем, а длинные черные ресницы возбужденно подрагивали. Луиза целовалась с закрытыми глазами, Шерубен же открыл их в тот самый момент, когда с тихим, еда различимым шорохом тяжелые шторы отодвинулись в сторону. Они не встретились взглядом. Дю Валь поспешно отвернулся и вышел, но этой секунды хватило для того, чтобы дез Альби заметил тень боли, промелькнувшую на лице графа. До того дня Шерубен был уверен, что Лорель дю Валь любит его исключительно, как своего ученика и сына. Сам он никогда не задавал себе того вопроса, что кинул к ногам своего бывшего преподавателя.
Дю Валь подошел ближе. Шаг. Еще один. И Шерубен невольно сильнее вжался в стену, пытаясь скрыть свое обезображенное пытками ван дер Бейля лицо. Болел каждый дюйм тела. И это было только началом. Но собственная боль не пугала дез Альби так сильно, как страх вновь услышать истошный вопль Адриана вновь. Адамс больше не кричал, но и не всхлипывал. Шерубен пытался докричаться до него днем, прижавшись разбитыми губами к стене, но так и не получил ответа. Он надрывал голос до тех пор, пока взбешенный шумом охранник не пришел колотить зажатой в ножны рапирой о толстые металлические прутья, призывая его успокоиться. Адриан точно был жив. Дез Альби видел его бледное и осунувшееся лицо утром, когда его вели на допрос, но тогда почему он молчал? Этот вопрос, не имеющий ответа, не давал Шерубену покоя. Шмыгнув носом и проведя тыльной стороной ладони над верхней губой, размазывая кровь и грязь, дез Альби резко вскинул голову в ответ на обещание дю Валя. Его лицо напряглось, губы исказились в гримасе боли и отвращения, а в глубине серо-голубых глаз загорелся тот самый огонь упрямства, который ни одному наказанию так и не удалось потушить за пять лет нескончаемой муштры.
-Мне не нужна Ваша жалость! - выставив руки вперед, дез Альби оттолкнул дю Валя от себя и с трудом поднялся на подгибающиеся ноги. Тряхнув острыми плечами, он скинул с них мундир и пнул его под ноги мужчины. - Я не для этого сп'госил Вас о любви. Мне вовсе не это от Вас нужно, месье дю Валь. - Шерубен тяжело и сбивчиво дышал. Вместо того, чтобы беречь силы, он тратил их на вспышки злости и бессмысленного гнева, которые все равно не могли помочь ни ему, ни Адриану, никому бы то ни было еще. А Лорель дю Валь мог помочь. - Вы думаете мне нужна защита от побоев?! Ха! Меня столько по'голи, что моя спина способна выде’гжать и не такое. - он врал, обманывал, но ведь не мог признаться в том, что разрыдался, беззвучно глотая слезы, когда его обмякшее тело втащили обратно в камеру и бросили на промерзлый пол. - Но я хочу, поп'госить Вас о д'гугом. - успокоившись, Шерубен подошел к Лорелю вплотную. Его кровоточащие пальцы осторожно коснулись камзола графа, обводя узор на блестящих пуговицах. - В соседней каме'ге сидит совсем еще мальчишка, Ад'гиан фон Адамс. Спасите его, месье. - сжав пальцами камзол на груди дю Валя, дез Альби посмотрел на него снизу-вверх и заговорил так быстро, как умел только он:
-Я уже все п'годумал. Зайдите к нему после меня, к'гикните ох'гане, что па'гню совсем плохо и п'гикажите, чтоб вызвали лека'гя. Подкупите его. - разжав пальцы, дез Альби сорвал со своей шеи золотой медальон, подаренный ему отцом и заключавший на своей обратной стороне молитву. - Пусть он скажет, что у него холе'га, тогда они будут вынуждены отпустить его с ним в лаза'гет, уве'генный, что он не п'готянет и суток. - прижав нагретый от своей груди медальон к ладони Лореля, Шерубен заставил его сжать пальцы. - Че'гез несколько дней можно будет пустить слух, что в тю'гме эпидемия. Возможно, это спасет и д’гугие жизни. - замолчав, дез Альби судорожно втянул воздух. Эта речь вытянула из него последние силы. Зажмурившись, он стек по стене на пол, вытянув вперед дрожащие от напряжения и усталости ноги.  - Божья ка'га не т'гонет только меня, - отвернувшись, не глядя дю Валю в глаза, Шерубен продолжил свою мысль на несколько тонов тише, - потому что хоть кто-то должен взойти на эшафот.  [sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

+1

13

В глубине души Лорель надеялся, что дез Альби промолчит и тем самым даст безмолвное разрешение на собственное спасение, но этого не произошло. И это было ожидаемо, больше походило на привычную уже картину. Ничего не менялось с годами. Дез Альби оставался все таким же, как и был, когда впервые попался Лорелю на глаза, длинноволосый, с яркими глазами и наглой улыбкой. Тогда он был слишком длинным, вытянутым, сложенным так, что казалось, будто его тело росло несоразмерными скачками. Таких, как он, было полно, целая толпа самоуверенных мальчишек, но не каждый из них, вместе с тем, решался перечить.
Дез Альби не был писан ни один закон и ни одно правило. Он доказывал это сейчас, когда, несмотря на настолько очевидную боль, что каждое движение заставляло морщиться даже единственного наблюдателя этой картины, встал. От прикосновения хотелось уйти. Лорель едва сдержал требование отодвинуться, потому что сейчас было не место и не время для любого сокращения расстояния. Он понимал, что дез Альби, должно быть, с трудом стоял, поэтому ему приходилось держаться, но после всего произошедшего, после заданного вопроса и признания, после миллиона значимых вещей, которые складывались в единую картину, Лорелю не хотелось, чтобы к нему тянули руки.
Он с трудом сглотнул, слушая быструю речь, взял медальон и посмотрел на него. Золото. Настоящее золото, которым дез Альби готов заплатить за жизнь собственного друга, единственного оставшегося в живых.
Лорель ловил взглядом отблеск на благородном металле, молчал, потому что не был уверен, что сможет выдавить хоть слово. Ему хотелось бы разозлиться и накричать на этого безумца, решившего, что он имеет право сначала тащить всех на погибель, а потом - жертвовать собой, будто это все в порядке вещей.
Хоть кто-то должен взойти на эшафот.
Лорель мысленно повторил эти слова, и они ему понравились. Ведь, в самом деле, кто-то должен был умереть за всех, чтобы можно было поставить точку в неудачной истории изменения судьбы Империи. В назидание всем убьют зачинщика - прилюдно, громко, так, чтобы память о событии осталась в речах трактирных пьяниц, чтобы имя не смели назвать ни в одном приличном доме, а в храме никто не посмел поставить за несчастного свечу. Кто-то должен был стать козлом отпущения, и да, этим человеком полагалось стать дез Альби, не желавшему жалости, продумавшему все, но умудрившемуся проколоться в самом важном.
Холера была неплохой причиной. Если люди захотят жить, она притворяться мертвецами,  потом выберутся из ям за городом - все равно всех сжигали кучно, даже не стараясь разобраться в том, кого предавали огню. Император разумно опасался болезней, поэтому все старались решить как можно скорее.
Не проронив ни слова, только глянув на дез Альби и не встретив ответного взгляда, Лорель вышел. Он спрятал медальон во внутренний карман мундира, а лекарю, когда вполголоса просил его о содействии, отдал собственные золотые часы - это показалось более удачной альтернативой.
За дальнейшей судьбой Адриана следить не получилось: высовываться и совать нос было нельзя, Лорель лишь надеялся, что все будет сделано правильно, а на следующий день был вынужден остаться в поместье.

Гренуа прибыл за полночь.
- Только не говори мне, что ты, безумец, решил что-то делать с этими мальчишками, - сразу же, без лишних расшаркиваний и пустых слов, ляпнул он.
Темно-карие глаза прожигали в Лореле дыру. Он, словно спасаясь, невольно дотронулся рукой до груди, и все еще лежавший во внутреннем кармане медальон заставил немного успокоиться. Сформулировать мысль получилось не сразу: сначала Лорель медленно выдохнул, отвел взгляд, дернул самого себя за рукав, опять посмотрел на ожидавшего Гренуа, нетерпение которого было заметно лишь по неровным алым пятнам на щеках.
- Решил, - ответил наконец Лорель. - Одного из них увезли в лазарет и скоро объявят о его смерти, а по тюрьме пройдет эпидемия холеры. Но суть не в этом. Мне нужно сохранить жизнь Шерубену дез Альби.
- Предводителю восстания.
- Да.
- Ты безумен!
Лорель выждал, пока его самый ближайший друг перестанет кричать и бегать по кабинету так, что его каблуки безостановочно отбивали ритм, похожий на бой тревожных барабанов. Это было объяснимо. Они сражались вместе, стоя плечом к плечу, всегда имели сходные мысли и взгляды, а сейчас, при все еще имевшейся солидарности, выражавшейся в этих криках и вышагивании, столкнулись с безумием. Оно принадлежало Лорелю, и по лицу Гренуа было видно, что такой расклад пугает его до ужаса.
- Закончил? - поинтересовался Лорель.
- Нет, - огрызнулся Гренуа, но остановился и замолчал.
Тогда Лорель проговорил все то, к чему пришел за последние дни, озвучил все шаги, которые нужно было сделать, чтобы все прошло чисто. Их было довольно много, они накладывались друг на друга, а Гренуа играл в плане далеко не последнюю роль. Он молчал, бледный и напряженный, и, дослушав до конца, потребовал выпить.
Лорель не мог ему отказать - ему и самому страшно хотелось промочить горло, чтобы избавиться от засевшей в нем боли и одновременно с этим выкинуть из головы все сомнения.

Карантин объявили к середине следующего дня.
Лорель стоял на пороге тюрьмы, прижимал к лицу белоснежный платок с вышитыми инициалами, хмурился и ждал, пока купленный ранее лекарь перестанет метаться от двери к тележке.
- Месье дю Валь, вам лучше не заходить туда, болезнь слишком сильна, вы можете заразиться, - врач лгал, даже не меняясь в лице и сохраняя уверенных холодные интонации. Не зря Жак лично донес ему кошель с золотыми монетами - лучше было подготовиться и накинуть сверху, чем потом сожалеть, что поскупился.
- К сожалению, месье Анри, долг превыше всего. Не будете ли любезны подсказать, в каком состоянии находится месье дез Альби?
- Можно сказать, что в добром здравии.
- Превосходно.
Лорель вошел в здание и первым делом направился к ван дер Бейлю, отдал ему распоряжение и тонко улыбнулся, глядя в потемневшие от злобы глаза. Он стоял у стены, сложив руки на груди, и наблюдал за сборами личных вещей, пару раз даже выдал сочувствующие фразы на тему того, что жизнь порой бывает крайне несправедлива к хорошим честным людям, выполняющим свою работу.
- Жизнь ли? - поинтересовался ван дер Бейль. Лорель сделал вид, что не расслышал, переспросил, но получил лишь полный ненависти взгляд.
Удовлетворение от произошедшего было невероятным.
Задерживаться в опустевшем кабинете Лорель не собирался. Он вновь прижал ладонь к груди, закрыл на пару мгновений глаза, а после отправился вниз, отдавая распоряжения солдатам. Приходилось продолжать держать платок у лица, чтобы изобразить брезгливость и опасение заразиться, но так, в общем-то, делали абсолютно все.
У камеры дез Альби Лорель остановился, попросил сопровождающего подождать, достал из кармана черные перчатки и надел их на руки. Солдат понимающе поджал губы.
- Предпочел бы не пачкаться.
- Проводить вас?..
- Нет, благодарю, справлюсь и здесь.
Замок, лязгнув, открылся, солдат вошел первым, поставил поднос с едой на пол камеры, пнул солому, отодвигая ее в сторону, чтобы поставить грубо выструганный табурет. Лорель обратил на нее внимание и удовлетворенно отметил, что она была свежей - значит, его приказ был понят и услышан, что радовало. Вполне возможно, что арестантов даже нормально кормили, хотя бы так, как это полагалось в тюрьмах.
Еда на подносе оставляла желать лучшего даже сейчас, когда Лорель двадцатью минутами ранее увидев в миске невнятное месиво, корку хлеба и стакан с водой, потребовал отдать свиньям их корм обратно, а людям подать что-то нормальное. В понимании местных, нормальным оказался полугорелый картофель, похлебка из чего-то, напоминавшего очистки овощей, вода и все тот же хлеб. Не идеально, но немного лучше, иначе, не ровен час, по тюрьме действительно поползут болезни.
Солдат вышел из камеры. Лорель постоял, слушая, как вдалеке стихают его шаги, после этого опустился на табурет, сложил на коленях руки.
- Ешь, - он кивнул в сторону подноса, - и слушай меня очень внимательно. Теперь за допросы здесь отвечаю я - это мой личный каприз, высказанный в прошении императору, потому что мне не безразлична родная Империя и нужно удостовериться в том, что враги государства не смогут ничего утаить. Тюрьма находится на карантине.
Лорель скомкал в руках платок, посмотрел на него, желая предложить дез Альби вытереть лицо, но вспомнил их прошлую встречу и отказался от этой мысли. Незачем.
- Самое большее, что тебе осталось - это неделя.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

+1

14

Дю Валь вышел, не сказав ни слова, и дез Альби был благодарен ему за это. Сейчас было не то время и не то место, чтобы выяснять отношения, объясняться или задавать вопросы, отвечать на которые у них попросту не было времени. Счет шел не на дни и даже не на часы. Сейчас все играли минуты. Никто из них не знал, когда монарх решит прекратить всю эту возню с бунтовщиками и поставить одну большую и жирную точку на всем этом деле, чтобы перевернуть страницу и забыть о дне, когда его власть пошатнулась. Шерубен хотел верить, что империя не забудет. Ему было не важно: сохранится ли его имя в анналах истории и будут ли о нем рассказывать с назиданием или восхищением будущим поколениям, он лишь хотел, чтобы люди империи ощутили жизнь в ее полной красоте. Чтобы они не считали монеты, не откладывали на черный день, когда и так были окружены тьмой, чтобы они не кормили себя и своих детей ложными надеждами на счастье, так ни разу и не испытав его за всю свою жизнь. Дез Альби всего лишь хотел, чтобы люди, которые пролили кровь, пот и слезы во славу своей Родины в минувших войнах получили то, что они действительно заслуживают, а уж будут ли при этом помнить его фамилию – это не так уж и важно. Ему будет достаточно, если о нем не забудут хотя бы двое. Адриан де л' Адам и месье дю Валь.
Вечером, прижавшись к ледяной стене своей камеры, камень которой был увит холодом, Шерубен с замиранием сердца наблюдал за тем, как двое людей, старательно скрывшие свои лица за платками, выносят Адриана на руках в коридор. Прошла всего пара дней, а он был лишь тенью себя самого, словно его, и правда, скосила ужасная болезнь. Его густые черные волосы, казалось, посерели и теперь напоминали грязную тряпку, лицо было покрыто плотной сетью кровоподтеков, а одежда полыхала подсохшими и въевшимися в ткань пятнами крови. Дез Альби, бесшумно продвинувшись вперед и обхватив пальцами толстые прутья своей клети, хотел было протянуть руку вперед, чтобы коснуться свисающей ладони Адриана хотя бы кончиками пальцев, только бы ощутить его тепло, удостовериться, что еще не поздно. Но не решился. Худая мальчишеская грудь едва заметно вздымалась и опускалась от прерывистого и неровного дыхания, и это дарило надежду. Вернувшись в свой угол, в котором он оставил мундир Лореля, дез Альби, засунув руки в его широкие рукава, плотнее закутался в жесткую ткань. Запах дю Валя почти выветрился. Сколько бы Шерубен не зарывался в мундир носом, он чувствовал лишь запах своего пота и грязного, немытого тела. Пытаясь застегнуть пуговицы своими одеревеневшими от холода и боли пальцами, дез Альби невольно попал ими во внутренний карман, запрятанный в подкладке мундира. На дне кармана лежал перстень-печатка, тот самый, который дю Валь носил, не снимания, и которым однажды вспорол е ему щеку. Рана затянулась, оставив после себя бледный, едва различимый плоский шрам. Притянув ноги к животу и упершись в свои острые колени подбородком, Шерубен надел перстень дю Валя на свой указатель палец. Перстень был ему великоват. Он скатывался и мог бы затеряться в черноте, покрывающей пол камеры, так что дез Альби крепче сжал его в кулаке, прижавшим к нему губами. Он никогда не сможет поговорить с дю Валем откровенно, и все те мысли, слова, что ему хотелось бы донести до графа, он унесет вместе с собой в могилу. Ему никогда не выпадет шанса произнести ответное признание. Бледные губы коснулись прохлады печати, украшающей перстень.
На следующее утро в его камеру внесли охапку сена, от него пахло полем и сыростью. Незаметно для охранников, Шерубен, убрав перстень обратно во внутренний карман, запустил пальцы в колючее сено и улыбнулся, вспоминая вечера, которые он проводил за "наказанием" в конюшне. Если дю Валь хотел отучить его от глупых и жестоких выходок, то ему следовало лучше продумывать наказания и не отправлять его на помощь к конюху, месье Симону. Старику Симону было далеко за шестьдесят и больше, чем ухаживать за лошадьми, он любил травить байки и угощать курсантов алкоголем из своей старой, повидавшей мир фляги. Рядом с молодыми месье Симон и сам начинал чувствовать себя лет на двадцать моложе. Он охотно рассказывал о войне и любви. В его рассказах он так же, часто убивал, как и занимался сексом с женщинами. Шерубен любил старика, его рассказы и низкий бас, под который он часто засыпал, разомлевший от тепла конюшни и алкоголя под боком одной из кобыл, укрывшись ее попоной. Месье Симон был не очень-то доволен политикой Марка Третьего, и, когда слегка перебирал, то начинал поносить императора, попутно пополняя лексикон дез Альби браными словечками, благодаря которым Шерубен поднимал свой авторитет среди курсантов. От ругательств месье Симона закладывало в ушах, а к лицу приливала кровь. Он умел и любил ругаться, и делал это как полагается. Со вкусом и душой. Он мог бы преподавать искусство бранного слова, если бы только ректор позволил ввести подобную дисциплину. Когда дез Альби выпускался из академии, старик не сдержал слез и, промокнув глаза платков, пожаловался, что теперь навряд ли найдется еще один такой курсант, что будет проводить в его конюшне столько времени, сколько другие корпят за учебниками. Месье Симон не прочил Шерубену великое будущее, но, поймав его за ухо в день выпуска, он хорошенько скрутил его, отчего дез Альби даже вскрикнул, и заставил пообещать, что он не будет делать глупостей. Шерубен не мог лгать старику и откровенно признался, что не уверен: удаться ли ему справиться с этим обещанием. Месье Симон засмеялся, но это был отнюдь не радостный смех. Догадывался ли он о том, какое будущее ждет мальчишку, который так часто вбегал в его конюшню, широко улыбаясь и размахивая руками от возмущения или восторга? Эти две эмоции дез Альби испытывал чаще других.
Спустя пару часов после того, как принесли сено, в камеру снова зашел охранник. Брезгливо пройдя по краю камеры, он забрал поднос с нетронутой едой и поставил на его место точно такой же, только теперь в похлебке заместо куриной кожи плавала голова рыбы с огромными выпученными глазами. Есть не хотелось. Полностью проигнорировав жестяной поднос, Шерубен задрал голову и, упершись затылком в стену, посмотрел на оставленный ему клочок неба, который он мог разглядеть через маленькое окно, расположенное практически под самым потолком. Не прошло и получаса, как засов на его камере снова издал протяжный скрип. За ним пришли. Император требовал ответов, хотя дез Альби и так рассказал ему всю правду. Вот только Кларенс ван дер Бейль не верил, что такому мальчишке, об умственных способностях которого он всегда был не самого высокого мнения, удалось самостоятельно провернуть такое дело, как революция.
Шерубена вывели из камеры и вновь провели по узкому коридору в комнату для допросов. Проходя мимо камеры Адриана, дез Альби на секунду остановился, чтобы убедиться, что она действительно пуста, и вчера ему не привиделось невесомое тело юноши, покидавшего тиски смерти. Он будет жизнь. Эта мысль придала дез Альби сил, позволив выдержать пытки. Его молчание выводило ван дер Бейля ничуть не меньше, чем его признания в том, что он один стоит за революцией. Если Шерубен молчал, то мужчина бил его, что есть силы, если же он открывал рот и брал вину на себя, то ван дер Бейль хлестал его вдвое сильнее. В этот раз дез Альби не спас обморок. Когда он потерял сознание первый раз, на него вылили ведро холодной воды, возвращая в болезненную реальность. Когда он больше не смог стоять, его подвесили за руки, и пытки продолжились. Кларенс ван де Бейль не отказался бы разорвать этого мальчишку своими собственными руками, но Его Величество ясно дал понять, что предводитель восстания должен быть в состоянии самостоятельно взойти на помост эшафота и принять свою смерть будучи в сознании. Народ должен понимать, что казнь - это не избавление от мук, а самый пик наказания. Уже поздней ночью, когда рука ван дер Бейля окончательно отнялась от усталости и невыносимой боли, он приказал спустить дез Альби и отнести его обратно в камеру. Начальник тюрьмы даже оказался настолько любезен, что направил к Шерубену тюремного лекаря, чтобы тот обработал и перевязал раны молодого человека.
Ночью дез Альби не спал. Его мучили боли, снующие крысами по телу, и лихорадка. Лежа на сухой соломе, Шерубен сгорал в невидимом пламени, и его воспаленный мозг рисовал на стенах темные фигуры в балахонах, наблюдавшие за его мучениями. Теперь он не только бунтовщик, но еще и предатель церкви, которая решила сжечь на костре. Ночь была бесконечной. Мучимый нестерпимой жаждой, дез Альби пренебрег своим упрямством и брезгливостью и принялся лакать воду из металлической миски, оставленной ему охранником, подобно собаке. Большую часть воды Шерубен расплескал на себя и по полу. Лишь под утро подобие забытья снизошло на дез Альби, позволил ему пролежать в блаженном беспамятстве около пары часов. Когда он пришел в себя, его еще лихорадило, тело болело так, словно с него живьем содрали кожу, но Шерубен уже мог подняться и даже медленно пройтись вдоль стены, холод которой дарил спасение. Когда дверь камеры открылась в очередной раз дез Альби инстинктивно дернулся в сторону, пытаясь уйти от возможного удара, которого не последовало. Дю Валь. Лучше бы он не приходил. Шерубен не хотел его видеть. Не хотел, чтобы он видел его таким.
-Я не голоден. - мазнув взглядом по подносу, дез Альби опустился на пол, поодаль от мужчины. - Неделя - это так много. - глухо протянув, Шерубен замолчал на несколько минут, облизывая пересохшие губы жестким, как наждачная бумага языком. Повисшая между ними тишина давила на грудь. Дез Альби и без того было тяжело дышать. -  Чего Вы добиваетесь, сэ'г? - поморщившись от боли, Шерубен натянул сползший мундир дю Валя обратно себе на плечо. - 'Гешили, что п'гяник с'габотает лучше? Так я скажу Вам тоже самое, что и тому сучьему от'гоку и не словом больше. - поднявшись на ноги, молодой человек пошатнулся. - Или Вам так хочется, запомнить меня именно таким? Так, смот'гите! - сделав пару-тройку шагов вперед, дез Альби встал напротив Лореля дю Валя, позволяя ему хорошенько рассмотреть себя. Рыжие волосы слиплись от крови, разбитые нос и губы отекли и опухли, на лице не было практически ни единого дюйма, лишенного кровоподтека. Шерубен стоял, обхватив себя за грудь, чтобы было легче дышать. Его колотило мелкой дрожью, а еще совсем свежие отметины после пыток ван дер Бейла покрывали корки подсохшей крови. Одно неверное движение, и корки будут содраны, обнажая кровоточащие раны.
-А может Вы хотите не только посмот'геть?
[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

+1

15

Лорель не хотел.
Он наблюдал за тем, как дез Альби с трудом поднялся, как подошел ближе. В каждом движении ощущалась боль, а лицо уже не напоминало то, которым волей-неволей приходилось любоваться каждый раз, стоило им лишь где-то встретиться. Лорель не мог не любоваться; он ловил каждое движение, поражался молодости и силе, одергивал себя, чтобы не пропускать выпады, когда они фехтовали. Дез Альби всегда был по-особому красив, и пусть порой казалось, что он был ничем не примечателен лицом, эта красота шла изнутри.
Теперь он двигался, как паук с изломанными лапками. Заплывшие глаза поблескивали огнем и болью, казалось, что еще немного - и взгляд станет совсем безумным.
Хотелось отвернуться.
Раньше Лорель никому не позволял превращать дез Альби в кровавое месиво, ревностно следил и за состоянием, и за внешним видом, останавливал наказания тогда, когда они могли перейти черту, и мог поклясться, что переживал за каждый удар не меньше, чем сам дез Альби, возможно, даже сильнее. Все не должно было превращаться в такой кошмар. Ему хотелось иной судьбы.
Зубы Лореля клацнули, когда он попытался подать голос, но сначала не получилось проронить ни звука. Его обожгло обидой: дез Альби действительно считал, что ему интересны подробности восстания? Все, что было нужно, уже довелось увидеть и узнать, остальное не имело никакого значения. Сейчас перед Лорелем были последствия, которые предстояло разгрести с минимальными потерями, сделать все возможное, чтобы не допустить того, что неминуемо приближалось, уже стояло на пороге, дышало гнилостным смрадом и скалилось.
Лорель положил ладонь на бок дез Альби, закрыл глаза и наклонил голову, едва коснувшись кончиком носа потрепанной грязной рубахи - от нее пахло кровью и потом, от этого запаха почти выворачивало, хотя, казалось бы, выдержка после войны была велика. Горло сдавило спазмом, еще одна попытка подать голос провалилась.
Несколько долгих мгновений Лорель сидел не шелохнувшись и только потом поднялся на нетвердых ногах, оказываясь с дез Альби нос к носу. На этом расстоянии избитое лицо с пересушенными окровавленными губами казалось еще хуже, оно имело лишь минимальное сходство с тем, что было до этого, но волосы, хоть и грязные, склеившиеся от засохшей крови и уже не выглядевшие рыжими, все еще казались такими же мягкими, как раньше. Пальцы путались в них и застревали, а Лорель вглядывался в глаза, надеясь, что его собственная боль видна не была, ему не хотелось позволять ей пробиться даже сейчас, когда он поддался слабости.
Никто не должен был пройти по коридору, таков был приказ, но Лорелю, осторожно обнявшее отощавшее в тюрьме тело, все равно было страшно, что их уединение нарушат, и тогда все кончится. Он закрыл глаза, представляя, что они могли бы стоять так же не здесь и не сейчас; возможно, если бы он был более решительным, все сложилось бы иначе еще после академии. Но он, как верно подметил дез Альби, был самым обыкновенным трусом, оставался им даже сейчас, когда коснулся губами виска, а после сразу же шагнул назад, задевая грохнувший по полу табурет и вздрагивая от громкого звука.
Все эти секунды Лорель действительно был не здесь, он проигрывал все моменты, когда мог обнять - и единственный, когда сделал это на четвертом курсе после известия о смерти какой-то из родственниц дез Альби. Он помнил растерянное лицо, тогда показавшееся совсем детским, помнил, что хотел просто сжать плечо в ободряющем жесте, но потянул и прижал к себе. Тогда тоже не находились слова, зато не было ощущения конца.
Платок выпал из рук, Лорель этого даже не заметил, он посмотрел на собственную руку, будто впервые ее видел. Ему казалось, что волосы касались кожи, но ладонь была затянута в перчатку. Почему он не догадался ее снять? Зачем устроил весь этот маскарад для служащих тюрьмы, подготовился изображать пытки, скрыл руки, чтобы не испачкать, а теперь, когда, возможно, в последний раз прижал к себе дез Альби, в действительности даже ничем, кроме губ, его не коснулся? Лорель подумал вдруг, что в лоб целуют покойников, но нет, хотя бы этого он, забывшись, не сделал.
Нервное передергивание плечами не дало прийти в себя.
- Я пришел сюда не за этим, - невпопад сказал он.
Ему хотелось отвернуться, поддаться желанию не лицезреть открывавшийся ужас, запомнить дез Альби таким, каким он был раньше, даже сбежать, оставив в одиночестве... Не получалось. В груди невыносимо болело, а в голове вертелась одна лишь фраза: "Не отводи взгляда и смотри".
Лорель подчинялся, воскрешал тень самого прекрасного для него лица и накладывал на то, что было перед ним, истерзанное и изможденное.
Как ему хотелось бы иметь возможность повернуть время вспять! Тогда Лорель пришел раньше того кровавого дня в дом дез Альби, скрутил бы его накрепко веревками и отволок как можно дальше от города. Это было бы спасением, никаких сомнений не появилось бы, что подобный вариант единственно верный. Тогда пришлось бы терпеть жгучую ненависть, но, право слово, Лорель справлялся с этим и сейчас, почти не дрогнув. Ему не доверяли, прогоняли, причиняли боль словами - и это было бы не так страшно, находись они не в этой провонявшей кровью и мочой клетке, стоя буквально за шаг от смерти.
Вся утренняя решимость Лореля осыпалась, как шелуха. Он знал, что не сможет уснуть этой ночью, даже если выпьет половину погреба, потому что ничто не дало бы ему в достаточной мере запьянеть, чтобы наконец-то забыться. Ни единого шанса выбросить все из головы и привести мысли в порядок.
Лорель дрожал; ему пришлось сцепить руки в замок, а ноги напрячь так сильно, что заныли колени. Стоя за полшага от дез Альби, имея хоть какое-то расстояние, он не чувствовал себя спокойней или уверенней. Усилием воли пришлось заставить себя добавить в голос больше холода и стали - лишь это могло помочь не сорваться.
- Ты можешь ненавидеть меня, но тебе придется терпеть мое общество и завтра, и послезавтра. И клянусь Господом, если ты наконец-то не поешь, я переверну миску тебе на голову, как негодному зарвавшему мальчишке, которым ты и являешься.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

Отредактировано Chris Bei (2018-04-03 21:05:38)

+1

16

Дю Валь коснулся своей ладонью его саднящего от боли бока, и дез Альби показалось, что он ощутил дрожь и отчаяния, сковывающие все тело мужчины, сидящего перед ним на жестком и неудобном табурете. Лорель дю Валь постарел. Шерубен вдруг заметил седину, пробивавшуюся сквозь его волосы, и борозды морщин у уголков глаз и на лбу. Сейчас месье дю Валь не был похож на себя, и дез Альби с трудом узнавал в этом сгорбившемся мужчине, что уткнулся носом в его бок с запекшейся кровью, своего бывшего преподавателя, которым он так восхищался и которого так страстно... Любил. Казалось, что последние несколько дней иссушили дю Валя, выпили из него все силы и ту пульсирующую, нескончаемую энергию, благодаря которой он завоевывал сердца своих курсантов, которые поголовно были готовы, разинув рот, внимать каждому его слову, подобно стае восторженно глупых щенков. Дез Альби частенько старался выглядеть незаинтересованным и демонстративно отворачивался, скрестив на груди руки, когда Лорель дю Валь пускался в объяснения, подкрепленные красочными историями из своего прошлого. Но на деле не было ни одного другого курсанта, который бы столь тщательно внимал и запоминал каждое сказанное, пускай и ненароком, месье дю Валем слово. Шерубен копировал своего преподавателя. Его привычку говорить, ходить, держать осанку. Он перенимал манеру дю Валя сражаться и брать вину на себя. Во многом дез Альби, так и не удалось стать похожим на своего преподавателя, и, возможно, именно это привело его в эту темную камеру с крохотным окном под самым потолком. Еще семь дней весь мир для Шерубена будет заключаться в кусочке неба, а затем он потеряет и его.
Месье дю Валь поднялся на ноги, и оказалось, что теперь они с ним практически одного роста. Их разница теперь составляла не больше пары дюймов, можно было считать, что ее уже не существовало. Когда рука Лореля, обтянутая перчаткой, коснулась его слипшихся и грязных от крови волос, дез Альби не шелохнулся. Он стоял, вытянув руки вдоль тела, и старательно запоминал ощущение чужих рук, перебирающих его кудри. В черноте ночи, когда Лорель вернется домой, он будет вспоминать эти прикосновения, и они подарят ему столь необходимое утешение, о котором Шерубен не смел и не мог попросить. Дез Альби заставлял других и себя поверить в то, что ему не страшна смерть, что он готов встретить ее с широкой улыбкой, как старого друга, что ему не жаль покидать этот мир, увязший в пороках и бедах, но, если откровенно, то... Шерубен плакал. Ночью, вжавшись в жесткую солому и прижав к дрожащим от беззвучного отчаяния губам перстень дю Валя, дез Альби плакал от страха. Ему было страшно, и он не мог признаться в этом, не мог попросить о помощи, не мог в ответ обнять месье дю Валь и прижаться к нему, спрятав лицо у него в груди и скомкав дрожащими пальцами камзол на его спине, как он сделал это в тот раз, когда пришло известие о смерти его тети, которая заменила ему мать. Шерубен не мог быть слабым. Только не сейчас. Не перед дю Валем, коснувшимся его покрытого испариной виска своими сухими губами в поцелуе. Их первый поцелуй отозвался в груди дез Альби болью. Это мог бы быть их сотый, тысячный, миллионный поцелуй, но его могло бы и не быть, поведи они себя по-другому и сумей услышать безмолвные признания друг друга.
-Тогда зачем Вы п'гишли, месье? -  грохот упавшего табурета еще висел в воздухе, а кожа в тех места, где к ней прикоснулся дю Валь горела огнем. - Посмот'геть, как меня будут пытать, или затем, - дез Альби подопнул мыском сапога жестяной поднос с едой, миска с похлебкой жалобно задребезжала, но не перевернулась, - как я буду давиться этими помоями? - Шерубен, который нарушал правила, Шерубен, который мог скакать на лошади без седла, Шерубен, который однажды затеял драку за конюшней, свалив своего соперника и себя в кучу навоза без малейшей брезгливости – этот самый Шерубен был капризен и разборчив в еде. Не раз и далеко не два он оставался голодным, отставив от себя тарелку в то время, как остальные курсанты с охотой ели то, что многие жители империи сочли бы ангельской пищей. Угодить дез Альби в еде было еще сложнее, чем заставив его слушаться и подчиняться. Лишь единожды он покорно открывал рот и глотал куриный бульон, не смея возразить, потому что у него попросту не было на это сил. После того, как Шерубен упал с понесшей его лошади и несколько часов пролежал без сознания на узкой койке в больничном крыле под пристальным взором дю Валя, тот исправно приходил, после его пробуждения, в часы завтрака, обеда и ужина, чтобы проверить насколько чистую тарелку оставил после себя дез Альби. Когда в тарелке оставалось хоть сколько-то еды, дю Валь кормил его с ложки, и пристыженный подобным отношением Шерубен послушно ел, желая, как можно быстрее, закончить свое унижение. Теперь же не имело никакого значения - вернуться к нему силы или нет. Через неделю от него потребуется только лишь подняться на пару-тройку ступеней и упасть на колени. На это и у курицы хватит сил.
-Вас не должно больше заботить: поел я что-то или нет. Какая теперь, че'гт его поде'ги, 'газница? Че'гез неделю человек, кото'гый будет мыть мой т'гуп, скажет спасибо моему пустому кишечнику и по'гадуется, что я не обделался, когда мне от'губали голову. - неожиданно сильный спазм сдавил горло дез Альби, и его голос сорвался на несколько октав вверх. Он впервые произнес это вслух. Горький ком подступил к горлу, и Шерубен с усилием сглотнул его, поспешно отворачиваясь и потирая тыльной стороной ладони горящие от невидимых слез глаза. Через неделю его станет. Он просто исчезнет. Пытаясь избавиться от этих мыслей, Шерубен тряхнул головой и опустился на пол. Ноги дрожали и едва его слушались, а дез Альби не хотелось окончательно падать в прямом и переносном смысле на глазах месье дю Валя. Запустив руку в карман мундира, Шерубен нащупал пальцами прохладу перстня, находя в ней утешение. Владелец перстня был рядом с ним, достаточно было протянуть руку и попросить, но... Дез Альби больше нравилось находить спасение в перстне, надевая и снимания его со своего указательного пальца. Лорель не бил его, не унижал и не оскорблял, но его присутствие рядом было мучительнее самой изощренной пытки ван дер Бейля.
[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

+1

17

С трудом сдержав желание зарычать сквозь зубы, Лорель изменился в лице, но не проронил ни звука. Он закрыл глаза, сделал пару вздохов, чтобы не начать говорить слишком жестко. Дез Альби его отталкивал, все еще продолжал это делать, говорил околесицу, зачем-то думал о качестве еды. Как будто был хоть какой-то смысл воротить нос! Лорель, будь его воля, требовал бы приносить в эту камеру гуся и шампанское, но понимал, что еще большая забота покажется всем чересчур подозрительной. Впрочем, в какой-то степени он этого и добивался, только не собирался перегибать палку.
Все должно было идти четко и аккуратно, по нотам. Он плохо продумал свой план, прекрасно видел пробелы, осознавал, что ошибка может погубить не только его, но и дез Альби. Строго говоря, ему приходилось полагаться исключительно на удачу, а она, как известно, была слишком капризной. И явно не на их стороне.
Лорель тоже вспоминал, как кормил дез Альби с ложки, и понимал, что того и гляди придется делать это снова. Сколько получится продержаться без еды в холодной камере? Еще дня два? Ему не хотелось смотреть на голодную смерть, он бы вообще предпочел обойтись без бессмысленных жертв тогда, когда их можно было избежать.
- Ты, похоже, меня не услышал, - в голосе все еще был холод, и теперь не приходилось вынуждать себя его добавлять.
Замолчав на мгновение, Лорель обратил внимание, что дез Альби спрятал руку, засунул руку под мундир, и не обратил на это должного внимания, подумав о том, что, должно быть, здесь было слишком холодно, а сам он, злой и разгоряченный, одетый гораздо теплее, этого не заметил. Ничего удивительного. Ему никогда не приходилось подолгу лежать на холодных камнях.
- За твои пытки ответственен я, никто к тебе больше не притронется, а ван дер Бейль, - это имя он буквально выплюнул, не сдержавшись, - отстранен на время, пока ситуация с восстанием не разрешится. Здесь не место крысе, которая бестолково растрачивает имперскую казну и не приносит пользы. Их Величество император Марк Третий любезно переложили на меня его обязанности, а я не смел отказываться.
Не смел! Лорель вспомнил, как еще вечером едва пробился на прием, использовал все возможные аргументы, сверкал орденами и медалями на груди, применял лесть, убеждение, факты - все, на что только был способен. Он ненавидел все это делать, но лгал, глядя на императора, так вдохновенно, что сам поверил в собственную честность. Никто не смел усомниться в том, что волнует его не вся страна, а отдельный ее житель, валявшийся сейчас на в соломе, изломанный, исхудавший, поблекший за несколько дней заключения и побоев.
Лорель сильнее сжал пальцы, поджал губы так, что их уголок врезался глубоко в щеку, создавая на его лице кривой темный росчерк.
- А есть тебе придется то, что дают. В камере не хватит места, чтобы установить праздничный стол.
Было жаль, что он не догадался взять с собой хотя бы яблоко.
Похлебка, стоявшая на подносе, была не так уж дурна, как могло показаться, вот только дез Альби был чертовски горд и избалован. Когда Лорель был в военном лагере, раскинувшемся практически посреди чистого поля, он не воротил нос от общего котла и радовался любому куску, но этот мальчишка был изнежен. И как можно было закидывать таких в стылые тюрьмы? Удивительно, что дез Альби все еще держался.
- Бери ложку и ешь, - приказал Лорель.
Он смотрел на спрятанную в кармане руку, хмурился, кривился... и вдруг вспомнил, что в этот карман положил свой перстень перед тем, как впервые вошел в камеру дез Альби, снял кольцо, чтобы дать пощечину и не порезать щеку, а потом забыл обо всем, выскакивая прочь. Все эти дни не было времени подумать о фамильном украшении.
Похоже, они с дез Альби обменялись тем, что было дорого.
Лорель рассматривал медальон, отданный ему в обмен на помощь лекаря и так и не использованный, ночью, гладил его поверхность и подумать не мог, что дез Альби мог абсолютно так же держать то, что нашел в кармане. От этой мысли горло сдавило вновь, а на глаза накатились слезы. Нужно было сдержаться. Лорель опустил голову, стараясь ничем себя не выдать, медленно опустил руки, увидел валявшийся табурет. Отвернуться и поднять его было хорошим вариантом, чтобы потянуть время и проморгаться, хотя бы немного прийти в себя и не показать слабость.
Если бы все пошло иначе, они могли бы быть вместе. Им было отведено слишком мало дней и часов, они ничего не успевали.
Ножки табурета заскрежетали по полу, когда Лорель пододвинул его поближе к дез Альби, поднял поднос и установил его себе на колени. Похлебку он попробовал сам - в бульон не добавили соли, он казался слишком пресным, но все же был съедобен.
- Видишь? - голос опять звучал тише, с ним никак не получалось совладать. - Не вынуждай меня кормить тебя силой.
Лорель положил простую деревянную ложку в миску, протянул все дез Альби, а сам представил, как похлебка разливается по полу от намеренного резкого движения рукой. Конечно же ничего не будет съедено. Как можно было не растерять гордость, понятно не было, но его лучший ученик всегда был талантлив, упорен и уперт. Это вызывало умиление, но не сейчас, когда нельзя было валиться с ног от слабости. Объяснить это все Лорель попросту не мог.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

+1

18

-Тогда почему бы Вам, месье дю Валь, не пе'гейти к пыткам. Вас же сюда за этим нап'гавили. - дез Альби не смотрел на мужчину. Опустив голову и отгородившись от Лореля свисающими лохмами своих рыжих волос, он продолжал играть с перстнем, подставляя его под узкие и блеклые лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака и прутья на окне, чтобы мелкие камни, идущие по боку перстня-печатки, переливались. Их свет завораживал и гипнотизировал. - Или пытка этой едой - новое веяние моды. - избитые и потрескавшиеся губы растянулись в улыбке, отчего покрывающие их корочки лопнули, и налитые алым цветом бисерины крови заблестели на губах дез Альби. Облизнувшись, Шерубен поморщился от металлического вкуса, заполнившего его рот. Одного только упоминания Кларенса ван дер Бейла было достаточно для того, чтобы дез Альби начало мутить. Ему пришлось уткнуться носом в колени, пропахшие соломой, чтобы подавить подступивший к горлу ком желчи. Шерубен старался не вспоминать о часах, проведенных во власти этого сучьего сына, но, увы, эти воспоминания были ему не подвластны. Они впихивали при каждом неловком движении, при каждом глубоком вздохе, при каждой попытке прикрыть глаза, отдаваясь жгучей болью во всем теле. Месье ван дер Бейль нашел свое место в жизни – оно было между дыбой и раскаленными до бела металлическими прутьями, которыми он прижигал вспоротые раны на спине дез Альби, чтобы избежать их инфицирования. Какая забота. Приподняв голову и упершись острым подбородком в свои колени, Шерубен поднял взгляд на дю Валя. Тот самозабвенно врал, словно он смог бы поверить в то, что Марк Третий самолично, без науськивания на ушко и просьб, мог снять ван дер Бейла с работы, для которой тот был рожден и тщательно выпестован жизнью. Лорель дю Валь мог врать кому угодно, но только не Шерубену дез Альби, воротившему нос от тюремной еды. И дело было не только в капризах молодого человека, но и в том, что стресс, боль и дни без сна, напрочь лишили его голода. Шерубен не хотел есть. Его живот не сводили голодные судороги, он не захлебывался слюной и не жевал сено, чтобы хоть как-то заполнить пустое брюхо. Зато его воротило от одного только запаха и вида мисок, от которых поднимался скудный пар. Тарелки с едой были едва теплыми и продолжали стремительно остывать.
-Не буду. - уперто произнес, сжав в кулаке кольцо так, что печатка вжалась в ладонь до боли, оставляя на бледной коже свой витиеватый узор. После двух дней нескончаемых пыток, наполненных болью, сдавленными криками, монотонными вопросами: "кто стоит за восстанием?" и однотипными ответами: "только я", эта перебранка из-за миски с супом казалась совершенно нелепой и неправдоподобной, словно бы он и дю Валь принялись танцевать народные танцы империи посреди бального зала. Не те слова, не те движения и не те декорации. Им следовало поговорить по душам, дышать каждым мгновением и мигом, что им осталось провести вместе, а вместо этого один пытался затолкнуть в глотку другого хоть пару ложек остывшего и мерзкого супа, а второй артачился и не соглашался открывать рта. Два идиота. Это вдруг показалось молодому человек ужасно смешным. Сперва губы дез Альби задрожали от неуверенной улыбки, но уже в следующую минуту он смеялся, пытаясь прикрыть рот и затолкнуть смех обратно, прижатыми ко рту ладонями. Но смех так и выплескивался из него наружу. Такой привычный раскатистый и звонкий. Тот самый смех, заслышав которые пожилой месье фон Моро, служивший в военной академии пастором и проводивший для курсантов и преподавателей воскресные службы в небольшой часовенке, принимался креститься и молиться Господу за спасения грешной души этого мальчишки. Тот самый смех, услышав который, курсанты бежали со всех ног к его эпицентру, чтобы не пропустить очередной выходки дез Альби, а заодно сделать ставки: удастся ли Шерубену избежать наказания, или дю Валь, наконец не выдержав, вытащит из брюк ремень и выпорет его на месте преступления. Тот самый смех, который летел над взмыленными лошадьми, придавая революционерам, несущимся в сторону столицу, уверенность в их победе. Не в силах остановиться, дез Альби смеялся все громче и громче. Он больше не сдерживал себя, и его дрожащие руки не прикрывали трясущихся в смехе губ. В какой-то момент смех переломился, и на выжженных солнцем ресницах дез Альби заблестели слезы. Запрокинув голову назад и спрятав свое лицо в ладонях Шерубен оплакивал свой смех, забыв о сидящем неподалеку дю Вале.
Через несколько минут отняв от лица руки и повернув голову, дез Альби прижался щекой к холодной стене камеры и посмотрел на месье Лореля. Он внимательно проследил за тем, как мужчина, опустив деревянную ложку в суп, зачерпнул немного густой жижи и преподнес затем ложку ко рту, обхватив ее губами. Кадык дю Валя поднялся вверх, а затем опустился, вторя движению глотка.
-Хо'гошо, - чуть кивнув головой, дез Альби придвинулся к табурету дю Валя. - Но у меня есть одно условие, - не в его положении было торговаться, когда при желании Лорель мог просто одним движением скрутить его и залить суп к глотку, но дез Альби не мог иначе. К тому же, он был уверен, что дю Валь так никогда не сделает. Процентов на восемьдесят. - В тю'гме еще остались мои люди, кото'гые п'гинимали участие в восстание. Они ничего не 'гешали и п'госто следовали моим п'гиказам, но я не уве'ген, что Ма'гка Ублюдка Т'гетьего удовлетво'гит их ссылка. Меня тоже. - поддавшись слегка вперед, Шерубен положил свои руку поверх колена дю Валя. - Ад'гиан уме'г от холе'гы, д'гугие бунтовщики тоже могли за'газиться. - дез Альби надеялся, что Лорель поймет к чему он клонит. - Мне больше не нужны деньги, да и вещей из моего имения хватит, чтобы оплатить 'габоту в'гача и могильщика. - говоря все это, Шерубен представлял одну из воскресных проповедей праведника фон Моро, на которой тот будет разглагольствовать, что господь сам наказал тех, кто решился пойти против Его Величества.
-Я съем 'говно столько ложек, скольким Вы сможете помочь. - открыв рот, подобно голодному птенцу, дез Альби поднял взгляд на дю Валя. Убрав руку с его колена, Шерубен обхватил пальцами край подноса, чтобы в случае отрицательного ответа перевернут его на графа.
[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

+1

19

Это звучало жутко, но Лорель привык к слезам. В академию отдавали мальчишек с необсохшим на губах молоком, порой на них, растерянных и измученных, было тяжело смотреть. Каждый, плача впервые, вызывал желание отправить его домой, чтобы прекратить страдания, но все преподаватели стоически держались, черствея из года в год все сильнее. Никто не был исключением; Лорель и сам нередко доводил до слез хлесткими фразами, заставал в коридорах в минуты слабости и не переживал из-за того, что нарушал желанное уединение. Дез Альби не был особенным - он плакал, как и все, пусть видеть это удавалось реже, он, в отличие от остальных, рыдал на плече Лореля, впервые в полной мере познав тяжесть утраты. Это было нормальней, чем смех, который раскалывал тишину камеры, звучал будто не отсюда, из прошлой жизни, потерянной обоими, а после сорвался на плач. Эти звуки были страшнее криков и выстрелов, вскрывали отчаяние явственней, чем любые возможные слова.
Лорель молчал, потому что ему было нечего сказать, а язык словно присох к глотке и не мог даже шелохнуться. Он слушал сорванное дыхание и шмыганье носом, мимолетом думая о том, что не этого хотел добиться, ему просто нужно было, чтобы дез Альби наконец-то поел. Ему вспомнилось, как происходило знакомство с лошадьми из конюшни академии, сопровождавшееся скандалами: там тоже все было не так. Дез Альби хотел самое сильное животное, упрямился и стоял на своем, пока конюх, сдавшись, не позвал курировавшего учителя арифметики. Лорель тогда смотрел со стороны и усмехался, поражаясь тому, как можно было так вестись на любую прихоть мальчишки. Не прошло и семестра, как сам он занял место арифметика в этом нелегком деле. Будучи более строгим и жестким, Лорель быстро заканчивал споры указанием на место, которое дез Альби занимал в академии, нередко говорил: "Заслужите мое к вам уважение, и тогда я буду считаться с вашим мнением".
Заслужил. Часы, проводимые с ним в беседах, развлекали больше, чем чванливые ужины с престарелыми умами.
Теперь, после совершенной глупости, ставшей фатальной для многих, после непродуманности ходов и действий, окровавленный и грязный дез Альби все равно вызывал уважение, приправленное страшной горечью. Едва державшийся Лорель старался смотреть вниз, чтобы не видеть слез, задерживал дыхание, опасаясь вторить дрожащим всхлипам, и ничего не мог поделать. Он становился ни к чему не годным, потому что сейчас, когда от него впервые по-настоящему требовались действия, сидел и молчал.
Рука дез Альби коснулась колена, пришлось посмотреть сначала на нее, после - на ее обладателя, взиравшего снизу вверх глазами абсолютного безумца и желавшего спасти всех, кого только можно.
Хороший добрый мальчик Шерубен, решивший помочь целой Империи ценой собственной жизни.
Лорель открыл рот, но не смог проронить ни звука, вместо этого просто кивнул, еще ниже опустив голову и желая сжаться на крошечном неудобном табурете. Глаза жги непролитые слезы, злили сильнее, чем вся ситуация разом.
Он и так попытался бы помочь всем этим малолетним глупцам. Лекарю было выдано столько, что хватило бы на объявление карантина не только в тюрьме, но и на всех ближайших улицах, а сверху было обещано за молчание о государственной измене. Лорель предавал всех, чтобы спасти жизни тех, кто даже не ценил их по достоинству! Он самого себя... о боже.
Деревянная ручка врезалась в ладонь так, что причинила боль через перчатку. Это, вопреки ожиданиям, не приводило в чувство и не приносило ни толики облегчения, лишь мешало. Лорель зачерпнул похлебку и осторожно, чтобы не пролить, отправил ложку дез Альби. Приходилось смотреть на его кровоточащие губы, одновременно следить за каждым движением - руки все еще тряслись так, что дерево стучало о дерево, стоило зачерпнуть еще. Хотелось вручить миску дез Альби - держи, ешь сам, прекрати издеваться, только не сейчас, это слишком. Лорель терпеливо кормил его, пока не увидел сквозь мутный бульон дно, но даже тогда попытался соскрести невидимые остатки еды со стенок. Он тянул время, понимал, что иначе опять придется смотреть, возможно, встретиться взглядами, сказать что-то друг другу, но на это не было сил.
- Вот и все, - тихо произнес Лорель, подводя черту под всем и разом, осознавая, как звучали слова.
Ему бы хотелось сказать, что он всех вызволит, но нельзя было солгать. Можно было попросить дез Альби поесть завтра, но Лорель лично собирался за этим проследить и даже снова покормить. Можно было опять сказать о любви.
Поднос глухо стукнул, отставленный обратно на пол. Лорель поднялся, снимая с левой руки перчатку, а потом едва ощутимо коснулся грязных рыжих волос. Все же они были жесткими, некоторые пряди казались одеревеневшими, но наконец-то удавалось почувствовать их кожей. Он провел большим пальцем за ухом дез Альби, нахмурился и убрал руку. Неприятное сравнение с псом, пришедшее в голову, ему не понравилось, а сам он показался себе отвратительным.
Опять, как и в прошлый раз, Лорель вышел из камеры молча.

На утреннем построении на площади, торжественном и громком, хор голосов вторил: "Служу Империи!"
Несколькими часами до этого, когда солнечные лучи не успели коснуться крыш, Лорель выл раненым зверем и метался по кабинету, пока не рухнул на колени у стола, стянул библию, попутно уронив чернильницу, и прижался губами к выбитому на обложке кресту. Молитвы не приносили успокоения, от алкоголя тошнило, а благоразумие не давало крушить поместье, чтобы выместить всю злость.
Он отдавал честь императору, смотря прямо и уверенно - и видел не Марка Третьего, а скорчившегося на полу дез Альби, его запрокинутую голову. Радостные восхваляющие монарха крики не могли заглушить врезавшееся в память сорванное дыхание. Лорелю чудился заливистый смех, и от него пробирало до самых костей.
Не съев ничего, кроме ложки похлебки днем ранее, Лорель не мог запихнуть в себя ни куска, но все равно собирался идти в тюрьму, спускаться на нижний этаж, держать ложку, давая поесть так, с рук...
- У меня плохие вести, месье, - сказал Жак, стоило только войти в дом.
Лорель посмотрел на дворецкого с непониманием, кивнул в сторону столовой, уводя его за собой и попутно отдавая мундир.
- Боюсь, о вас пошли лживые слухи. Луиза закупалась к ужину, сказала, что на базаре поговаривают, что вы связаны с зачинщиками бунта теснее, чем то полагается верному человеку Их Величества.
Говори подобное кто-то иной, его ждало бы наказание. Лорель не позволял никому болтать о себе языком, тогда как Жак имел множество поблажек. Он знал своего господина с пеленок и сначала был больше нянькой, чем обычным слугой у семьи дю Валь. В отличие от многих людей его положения, Жак обладал пытливым умом, много читал, а еще знал такое количество сказок, что мог собрать вокруг себя всю окрестную ребятню и даже взрослых. жадные до занятных историй. Высокое положение в поместье было заслужено им по праву, и порой Лорель, приходя к нему, узнавал, о чем молвит простой народ. Сейчас этого вопроса не было, но Жак, всю ночь слушавший крики, см принял решение вмешаться.
Часы пробили полдень.
- Какие же это плохие вести, - Лорель опустил взгляд и улыбнулся. Он взглянул на пустую фалангу, на которой обычно носил перстень, прищурился и спросил, не известно ли чего еще, но Луиза, возмущенная клеветой на господина, сбежала, так ничего и не послушав. Того, что уже было известно, оказалось достаточно.
Весь город сейчас напоминал пересушенное поле: достаточно было искры, чтобы все загорелось, и именно Лорель держал в руках кремень.
К вечеру он почувствовал себя неожиданно спокойным. Путь до тюрьмы, в последние дни казавшийся непомерно трудным, на этот раз был легок и прост. Лорель узнал от часового, что холера забирает все больше жизней, сокрушенно цокнул языком и заявил, что раз так, то на все воля божья. Он спустился вниз, чтобы в очередной раз допросить дез Альби, но у дверей в его камеру остановился, постоял немного и скривил губы.
- Не жалейте соломы, нам не нужно, чтобы сейчас, когда всех губит холера, кто-то еще и замерз на ледяном полу.
Солдат выполнял приказ с видимой неохотой, брезгливо заходя в камеру.
Лорель не стал заходить внутрь, он пошел дальше, заглядывая к другим узникам и отмечая про себя, насколько все они плохи. Некоторые камеры были ожидаемо пусты; ему хотелось, чтобы это не было исключением. В одном из коридоров кто-то надрывно кашлял, и Лорель потребовал позвать лекаря, а пока стоял и ждал, когда же передадут его приказ выше, увидел, как захлебывающийся мальчишка сначала сплюнул кровью, а потом и все выблевал скудное содержимое желудка.
Так даже лучше. Натуральней.
Дольше находиться здесь ему не хотелось. Лорель поднялся наверх, брезгливо бросил, что и так слишком много времени проводит среди отребья, и отправился навестить Гренуа.
Здесь вести были еще лучше - вернее, их не было вовсе, потому что у ворот дома виконта его попросили воздержаться от встречи: Гренуа не желал иметь с ним бесед, о чем просил сообщить без обиняков и прямым текстом. Лорель оскорбился, попросив, в свою очередь, передать, что подобное считает подобием предательства, и если его бывший сослуживец пожелает решить проблему так, как полагается мужчине, с радостью обсудит с ним детали.

Ночью, стоило задремать, Лореля подбрасывало на постели, словно он агонизировал. Дорогое постельное белье промокло насквозь, а свеча, оставленная, если вдруг захочется открыть молитвенник, прогорела до основания. Пальцы едва попадали, засовывая пуговицы в петлицы, и Лорель, несколько раз промахнувшись, смеялся: дез Альби вечно ходил расхлябанным. Ученики должны были повторять за учителями, не наоборот, но они даже здесь не смогли сделать все по-человечески.
Ветер рвал полы распахнутого камзола, завывал в ушах и трепал волосы. Он хлестко бил по щекам, будто заставляя прийти наконец в себя, но был бессилен и только раззадоривал.
В тюрьму Лорель влетел на рассвете, оставил Кортеса сонному служке, а сам, не размениваясь на беседы, коротко поздоровался с дежурившими солдатами и сбежал вниз. У него опять болела растревоженная нога - и это не имело значения, потому что он, словно безумный, несся к камере дез Альби, ворвался в нее и остановился, почти задыхаясь.
Его будто бы пихали в спину, заставляли идти вперед неведомые силы, потому что этой ночью, пока он лежал в болезненном забытьи, вдруг пришло очень простое осознание: они с дез Альби больше никогда не увидятся.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

+1

20

Дю Валь кормил его в полном молчании, разбиваемом лишь мерным постукиванием деревянной ложки о борт миски. Дез Альби тоже молчал, покорно открывая рот и проглатывая ложку за ложкой омерзительно пресный и холодный суп. Он был бы не таким противным, если бы Шерубен съел его сразу, как только охранник принес поднос. Похлебка еще не успела бы растерять крохи тепла, превратившись в бесформенную и мерзкую жижу, стекающую по горлу в пустой желудок. Каждый глоток давался с невероятным усилием. Дез Альби заставлял себя есть, медленно касаясь своими разбитыми губами горчащей от редьки ложки. Уже через пару глотков он почувствовал неприятную тяжесть в животе и понял, что наелся, но продолжал есть, не сводя взгляда с лица Лореля. Осунувшегося, уставшего и заботившегося о нем, как если бы что-то еще можно было изменить. Шерубен послушно ел, проглатывая жесткие куски капусты и почти сырой моркови целиком, не пережевывая. Овощи вставали поперек горла, и дез Альби приходилось облизывать свои губы, что протолкнуть ком пищи скудной слюной. Слишком много усилий, чтобы продлить свою жизнь еще на несколько часов. Шерубен, сидя перед дю Валем на коленях и послушно опустошая тарелку, устал сильнее, чем за все предыдущие дни, когда ван дер Бейль терзал, разрывая на куски, не только его тело, но и душу, покрывая разломанную гордость кровоточащими рубцами. Когда тарелка наконец-то опустела, и дю Валь поднес к его губам практическую пустую ложку, дез Альби тщательно облизал ее языком, получив в награду ласковое прикосновение руки, не стянутой перчаткой. Задрав голову, Шерубен потянулся следом за ускользающими пальцами дю Валя, но тот уже развернулся к нему спиной и спешно покинул камеру, так и не дав ему шанса произнести ответные слова любви. Возможно, они попросту не были нужны дю Валю. Спустя всего тридцать минут, дез Альби корчился на полу в соломе от сводящих желудок болезненных спазмов. Его выворачивало наизнанку, и суп, который он с таким усилием запихал в себя, выходил наружу, обжигая глотку и губы. Было ли это простой реакций не привыкшего к подобной пище нутра, или зловещим предзнаменованием того, что его план потерпит крах, Шерубен не знал. Он не смел и не хотел ни о чем задумываться, зарывая, подобно зверю, зловонную лужу собственной рвоты в свежую солому. Вечером, когда старик охранник принесет ему поднос с едой, дез Альби перевернет его и пошлет старика куда подальше, за что тот отвесит ему оплеуху. Не как революционеру, бунтовщику и предателю империи, но как наглому мальчишке, не уважающему старших. Это будет не больно и даже почти не обидно. В стенах тюрьмы Шерубен постепенно начинал забывать, что удары и боль могут вызывать что-то иное, кроме желания впасть в забвение, чтобы ничего не чувствовать, ничего не говорить и ни о чем не думать. Дома дез Альби никогда не пороли.
Его отец был человеком мягким и мечтательным. Он грезил, что в империи возможна утопия, в которой не будет чинов, сословий, богатых и бедных. И эти мечты, сказанные не в то время и не в том месте, выстелили ему дорогу в богадельню, куда его забрали, когда Шерубену исполнилось пятнадцать лет. Дез Альби хорошо помнил этот день. Вопреки горю всему светило яркое солнце. Его золотые лучи падали на сочную, зеленую траву, на широкую, песчаную дорогу, по которой катился черный экипаж с тяжелыми прутьями на окнах, что были скрыты за плотной темно-серой тканью. Шерубен бежал следом за экипажем. Он выбежал из дома в одних панталонах. Нагретый на солнце песчаник обжигал нагие ступни, оголенные плечи и спина краснели под полуденным солнцем, высокие стебли острой травы, оставляли на голенях бегущего вспухшие ссадины и царапины. Дез Альби бежал, вытянув правую руку вперед в нелепой попытке ухватиться за ускользающий от него экипаж, увозивший отца. Когда силы покинули Шерубена, он рухнул на дорогу, ободрав колени и ладони о камни, но он не чувствовал боли. Его громкий и отчаянный крик вспугнул сидящий на дереве птиц, и навсегда застрял в ушах его отца. После того, как отца не стало, воспитание Шерубена полностью легло на плечи его тетушки. Джоанна дез Альби была женщиной властной и сильной духом, но не телом. В свои тридцать пять она была похожа скорее на старшую сестру, чем опекуншу Шерубена. Джоанна могла прикрикнуть на племянника, замахнуться на него рукой, плеснуть ему в лицо водой, когда у нее уже не хватало сил и терпения выслушивать его дерзости, но она никогда не могла ударить Шери. Своего любимого, маленького Шери, что как две капли воды походил на своего отца, ее любимого брата, но при этом умудрился полностью унаследовать характер той дряни, что бросила его и Поля ради какого-то богатого индюка. Опасаясь того, что без должного воспитания Шерубен вырастет в дуэлянта, картежника и в конечном итоге окажется в работном доме, Джоанна, воспользовавшись имеющимися у нее связями, смогла устроить поступление племянника в Высшую Имперскую Военную Академия. Как же Шерубен был обижен на нее за это, как громко кричал, как обещал никогда ей не писать, как клялся, что вылетит уже через месяц, и как он горько плакал на плече дю Валя, когда через два года ему пришло письмо от горничной, что дражайшая мадам Джоанна дез Альби скончалась от дифтерии. Осиротевший Шерубен, не сдерживался. Он выплеснул все свое горе на человека, который первым поднял на него руку, желая не причинить боль, но показать, что у любого действия имеются свои последствия.
Последующие дни ничем не отличались друг от друга. Раны на теле дез Альби постепенно затягивались. Теперь он уже не кривился в болезненной мине от каждого движения или чересчур глубокого вздоха. Его план работал. Подвал тюрьмы пустел - холера стремительно забирала жизни революционеров, и Шерубен, прислонившись к стене своей камеры, частенько слышал перешептывание между охраной, что Господь действительно есть, коли эти ублюдки умирают от самой унизительной и мерзкой болезни. Дез Альби было плевать, что говорят о "смерти" его друзей. Главное - они будут жить, будут дышать и видеть закаты и рассветы, быть может, иногда вспоминая о том, как им почти удалось изменить мир. В этот вечер из камеры на деревянных носилках вынесли Льюиса ван Дорна. Шерубен узнал юношу по его золотистым кудрям, чьей цвет несколько померк и потускнел в тюрьме, начав напоминать запылившуюся бронзу. Губы Льюиса были красными от крови, но он дышал, и это вселяло надежду. Проводив ван Дорна взглядом, дез Альби прижал зажатый в пальцах перстень дю Валя к губам, начав молиться. Он не знал ни одной молитвы наизусть - не зря фан Моро пугал его адским котлом - и потому просто просил Господа защитить всех тех, кто еще был в этом мире, и позаботиться о тех, кто направился к нему. Когда с молитвой было закончено, и губы начало саднить от повторяющихся просьб, Шерубен поднял голову и посмотрел в окно. Закат. Ему не было видно солнца, но облака, проплывающие по отрезку мира, за которым он мог наблюдать из своей камеры, окрасились красным.
-Впе'гед сыны импе'гии. День славы наш п'гишел! - голос дез Альби раскатился по камере и, пробившись сквозь прутья, полетел по узкому и темному коридору подвала. Глядя на закат, опершись плечом о стену, Шерубен пел песню революционеров. Их гимн, придуманный в небольшом кабаке на окраине города, где они собирались и грезили о своем славном будущем и счастье всей Империи. Именно этими словами они обжигали свои глотки, когда неслись навстречу столице, разрезая своими телами холодные порывы зимних ветров. - К'говавое знамя поднято! Смелее неситесь в бой! - сделав несколько шагов вперед, скользя рукой по шершавому камню стен, дез Альби попробовал уловить крохи заходящего солнца, что упали на пол его камеры. - Дрожите, ти'ганы и вы изменники - позо'г всех сословий. Д'гожите! - гулкий стук разнесся по подвалу, заглушая голос дез Альби, но тот даже не обернулся, продолжая петь.
-Захлопнись! Заткнись сейчас же, ублюдок! Иначе я войду, и заставляю тебя это сделать! - удары по дверным прутьям продолжались, но Шерубен был глух к окрикам охранников. Он не боялся их. Что они могли ему сделать? Эта жалкая куча императорского дерьма, которая не имела ни собственных мыслей, никакой бы то ни было способности рассуждать. Даже если они зайдут, то у них не хватит духу поднять на него руку. Дез Альби был слишком самоуверен. Впрочем, как и всегда.
-Все станут солдатами чтобы с вами бо'готься, - засов камеры с грохотом открылся, и густая солома поглотила чужие спешные шаги. - Если они упадут, наши молодые ге'гои, - жесткие пальцы сжали плечо Шерубена, рывком разворачивая его от окна к темноте подвала, - Импе'гия по'годит новых! - сильный удар в живот выбил воздух из легких дез Альби, заставляя его согнуться пополам и осесть на пол, ударившись о него коленями. Боль обожгла живот. Подняв голову, Шерубен исподлобья посмотрел на того, кто его ударил. Перед ним стоило двое охранников. Они были примерно одного с ним возраста. Одних из них с рябым лицом после перенесенной оспы стоял впереди и тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки, каждый из которых был с голову младенца. Второй, более низкорослый с маленькими крысиными глазками, стоял чуть поодаль, нервно бегая пальцами по рукояти сабли.
-Я, кажется, велел тебе заткнуться. - Рябой, ухватив дез Альби за грудки, заставил его подняться на ноги, после чего снова ударил его в живот, с довольной улыбкой наблюдая за тем, как самодовольное лицо дез Альби бледнеет от боли. - Хотя знаешь, - склонившись над Шерубеном, Рябой впился своими пальцами в его щеки, заставляя задрать голову, - у тебя неплохой голос. Но тебе подошла бы другая песня.  - усмехнувшись, он обернулся и кивком головы подозвал Крысу к себе. - Подержи его. Прекрати мотать головой! Чего ты трясешься?! - нескрываемые раздражения и брезгливость сквозили в каждом слове Рябого. Крыса ему не нравился, и он не особо старался это скрыть. - Ван дер Бейль так над ним поработал, что этот ублюдок, наверняка, еще не может нормально двигаться. Держи его! - не дожидаясь ответа, Рябой отцепил руки дез Альби от колодок и толкнул его в сторону Крысы.
-Поставь его на колени. Да, вот так. Я хочу немного развлечься. - немного повозившись с тесьмой на штанах, Рябой приступил их, подойдя к дез Альби вплотную. - Давай, открывай свой поганый рот. - вонюча головка полого члена, соленая от пота и мочи, уперлась Шерубену в плотно сжатые губы. - Думаешь, ты слишком хорош для меня, паскуда? Готов поспорить, перед дю Валем ты не только открывал свой рот, но и раздвигал ноги. - усмехнувшись, Рябой наклонился, чтобы с усилием разжать сведенную челюсть дез Альби. - С чего бы ему тогда требовать для тебя сено и хорошую еду? Разинь пасть, пока я не выбили тебе зубы! - с силой заставив Шерубена подчиниться, Рябой рывком вошел своей мягкой плотью в его раскрытый рот. - Че смотришь? Или тебе тоже захотело-о-о-с-с-сука! - наотмашь ударив дез Альби по лицу, Рябой отскочил от него в сторону, прижав руку к своему укушенному хозяйству.
-Держи его! - голос Рябого сорвался на фальцет, когда Шерубен, воспользовавшись тем, что Крыса растерялся, вырвался из его ослабевшей хватки и дернулся в сторону незапертой двери. - Стой, паскуда! - дез Альби почти коснулся пальцами прутьев двери, почти переступил порог, почти... Но Рябой навалился на него, прижимая всем весом своего тела к полу. - Сукин сын. - удары сыпались один за другим. - Подними его. - встав с Шерубена, Рябой прикрикнул на Крысу, и тот поспешил выполнить приказ, отодрав обмякшего дез Альби от пола. - За мной. - зажав плечо Шерубена в тиски пальцев, Рябой вместе с Крысой выволок его из камеры потащив в сторону комнаты для допросов. Перед глазами все плыло, и дез Альби, урывками приходя в сознание, видел лишь ноги, вдалбливающие тишину в каменный пол.
-Прекрати мямлить! Этот, вонючий ублюдок, чуть не откусил мне член! - слова долетали до дез Альби словно через пуховую подушку, прижатую к его голове. - Что? Дю Валь?! Ха! Я слышал его песенка спета. Все! Хватит. Заткнись и приведи его в чувства. - ледяная вода ошпарила Шерубену лицо, возвращая в реальность. Тело болело, а во рту до сих пор стоял тошнотворный вкус от крови и члена. Крыса стоял подле него, держа в руках уже опустевшее ведро с водой. Рябой, склонившись, перебирал кочергой угли. Отблески огня на его лице придавали ему какое-то особо зловещее выражение. - Да выкинь ты это чертово ведро, - обернувшись, Рябой прикрикнул на Крысу. - А теперь зажми его голову в руках, да покрепче. - зайдя дез Альби за спину, Крыса сжал его голову своими длинными паучьими пальцами. Отложив кочергу, Рябой выпрямился и повернулся к ним лицом. Только сейчас Шерубен заметил, что на его руки были надеты толстые перчатки, а пальцы сжимали раскрасневшуюся от огня "уздечку сплетниц". Уловив промелькнувший в глазах дез Альби ужас, Рябой довольно усмехнулся.
-Не дай ему пошевелиться! - Шерубен попытался вырваться, но на этот раз Крыса исправно выполнял приказ. - Крепче! - Рябой подошел к нему вплотную. Жар от раскаленной маски опалял кожу. Секунда и... Горячие металлические пластины обхватили голову дез Альби, заглушая его крик. Комнату заполнил запах паленного мяса. - Можешь отпустить. - щелкнул замок, и Крыса с радостью разжал пальцы и отвернулся. Его вырвало.
-Эй ты, - пнув мыском сапога Шерубена в живот, Рябой заставил его перевернуться на спину. - Мы только начали. Прекрати, блевать! - повернув голову в сторону Крысы, Рябой наступил дез Альби на руку. - Раздень его, да и сам снимай штаны. Ты будешь первым. Ну же! Пошевелись. А не то мой член пройдет быстрее, чем ты кончишь. - Шерубена рывком подняли с пола и куда-то потащили. Он ничего не чувствовал. Ничего, кроме боли, способной свести его с ума.
Через много часов, когда облака, проплывающие по клочку мира, заключенного в тесную раму окна, окрасились в розовый оттенок рассвета, и в камеру влетел дю Валь, Шерубен не нашел в себе сил, чтобы подняться с грязной соломы. Он тяжело и прерывисто дышал, из-под маски раздавались сдавленные булькающие всхлипы, напоминающие скулеж, а по дрожащим бедрам бежала кровь вперемешку с семенем.
Из-за царившего в камере запаха обугленного мяса, спермы и мочи было невозможно дышать.
[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

+1

21

Дез Альби валялся на полу и почти не шевелился. Он дышал, это было видно, но даже после допроса не выглядел настолько кошмарно, как сейчас. Лорель замер на пороге, сделал пару шагов вперед, коснулся кончиками пальцев металла, сдавившего голову дез Альби.
Все мысли, хаотично метавшиеся в голове, исчезли, их место заняла звенящая тишина.
Руки, вопреки ожиданиям, были тверды. Лорель сунул одну ладонь под спину, усадил дез Альби, как мог, почти закидывая его на себя, нащупал замок уздечки, замер на несколько мгновений, давая себе выдохнуть и точно убедиться в собственном спокойствии. Такая дрянь хранилась в пыточных камерах, нынче оборудованных под допросы, но не использовалась официально. Применяли ее только выродки, ублюдки, в которых не осталось ничего человеческого, и Лорель никогда бы не поверил бы, что увидит эту железную маскую хоть раз надетую на кого-то. Он лично занимался допросами на фронте, отправлял курсантов на порку, был жесток в словах - и никогда, ни под каким видом не мог принять то, что у кого-то хватило бы наглости взять уздечку сплетницы в руки. Кем бы ни были мрази, они постарались.
Лорель снимал ее осторожно, кусая собственные губы до крови, держал дез Альби и шептал ему успокаивающую ересь, которая, по сути своей, и смысла-то не имела:
- Все будет хорошо... тише... пожалуйста, потерпи... вот так, молодец, тише...
Могли ли эти слова успокоить? Конечно же нет, и даже сам Лорель, когда отбросил железку в дальний угол камеры, содрогнулся и зажмурился. Ему не казалось, что все может быть хорошо. Лицо дез Альби пересекали широкие ожоги, захватывавшие щеки и губы, они, только потревоженные, кровоточили, наверняка болели.
Он действовал по наитию, даже не успевая думать. Сам уселся на пол, устланный окровавленной грязной соломой, утянул дез Альби на колени, почти взял на руки, прижимая к себе, цепляясь за рубашку и раскачиваясь взад-вперед. Лорель все прекрасно понял и по отсутствию штанов, и по потекам крови на ногах, которые попытался стереть, но только размазал по коже. Противно не было, зато страшно так, что в ушах звенело, - да.
Ему чудилось, что тяжести на руках почти не было. Дез Альби сильно исхудал в заключении, можно было прощупать каждое его ребро, но Лорель, пусть и был почти в беспамятстве, понимал, что делать подобного нельзя: травм могло оказаться больше, чем казалось на первый взгляд. Его не пугала возможность испачкаться, он не боялся косых взглядов или осуждения. Единственно важным был дез Альби, дышавший, еще живой, попавший в лапы тварям, которым Лорель лично переломает палец за пальцем.
Только спустя пять минут Лорель, не выпуская практически безвольное тело из рук, грохнул на весь этаж, срывая глотку:
- Врача! Немедленно!
Сначала к камере прибежал всполошенный бледный солдат, окончательно посерел лицом и, наткнувшись взглядом на звериный оскал Лореля, замер истуканом. Должно быть, меньше всего он рассчитывал столкнуться с подобным зрелищем, теперь стоял, не зная, что предпринять, и моргал.
- Врача, - голоса у Лореля не было, шевелились лишь губы.
Мальчишка понял, шумно сглотнул и сорвался с места, громко топая подбитыми сапогами по каменному полу.
Время, что тянулось с этого момента до появления лекаря, Лорель помнил плохо. Он все так же держал дез Альби на руках, смотрел на обезображенное лицо и сбивчиво шептал о любви, проглатывая окончания, обещал, что все наладится, больше не будет больно и плохо, говорил, что ему ужасно жаль, и не сдерживал больше рыданий.
У камеры были люди. Лорель не обращал на них внимания, пока краем глаза не увидел в их числе лекаря, пробивавшегося вперед, поднялся, перехватил дез Альби поудобней и заявил, что будет нести его сам. Никто не смел спорить; всех пугала печать безумия и отчаяния на лице одного из лучших офицеров императора, прошедшего войну с высоко поднятой головой, подавившего восстание, а теперь напоминавшего страдающего бешенством зверя и вывшего над пленным.
Врач что-то говорил, придерживал Лореля за локоть, помогал найти дорогу и не прикасался к дез Альби - попытка это сделать была встречена судорожным вздохом.
Лорель старался смотреть под ноги, чтобы ненароком не запнуться.
В лазарете пахло медикаментами.
Лекарь указал на кушетку, на которую Лорель переложил дез Альби. Он не знал, как действовать осторожней. Стоило весу тела, оттягивавшего напряженные плечи, исчезнуть, как откуда-то появилась слабость; ноги Лореля подкосились, он упал на колени и опять обессиленно зарыдал, держа дез Альби за руку и прижался лбом к тыльной стороне ладони. Он долго не мог успокоиться, а когда сил на слезы не осталось, зашептал:
- С тобой все будет хорошо, больше ни один человек тебя не тронет. Тебя вылечат, поставят на ноги, Жак о тебе позаботится, он не оставит тебя, как не оставил меня. Твое поместье больше не принадлежит тебе, я уверен, мое тоже отберут, но средства к жизни останутся. У меня есть дом у моря, тебе понравится, Жак заберет тебя туда.
Лорель поднял голову. Лекарь, бледный и такой же испуганный, как солдаты в тюрьме, смотрел на него с поразительным пониманием.
- Пожалуйста... - только и сказал Лорель. Ответом ему был кивок. Они друг друга поняли.
Дез Альби поднял голос. Лорель сразу же замолчал и задержал дыхание, наклонился, чтобы услышать, но после качнул головой, нервно улыбнулся и поцеловал пальцы.
- Все будет хорошо. Потерпи.
Он сам не знал, сколько придется терпеть. Ему было страшно, зато теперь было понятно, что о смерти дез Альби можно будет объявить очень легко и просто. Никто даже не усомнится и не подумает, что это ложь.
Лорель поднялся, с трудом заставляя себя отпустить руку, сглотнул, подошел к лекарю, но на невысказанную просьбу ему лишь опять кивнули.
- Вам заплатят, - пообещал он.
Врач молчал. Лорель, бросив последний быстрый взгляд на дез Альби, вышел, пряча руки в карманы.

Солдаты орали. Найти виновных было не так сложно: их сдали свои же, увидев вернувшегося Лореля, измазанного грязью и кровью, с разводами на лице, никто не хотел попадаться под горячую руку. Два пацана, бывшие едва ли намного старше дез Альби, реагировали каждый по-своему. Один из них разрыдался, стоило только ударить его по лицу уздечкой сплетницы, сплюнул кровь и попросил отпустить, второй забился в угол и молчал.
- Кому пришла гениальная идея? Отвечай, тварь! - зашипел Лорель.
Он увел обоих в комнату допросов, запер дверь на замок и теперь все никак не мог остановиться, переступал с ноги на ногу и сжимал кулак свободной руки.
В углу теплился камин, угли горели красным. Лорель несколько раз глянул в его сторону, а потом схватил солдата за шкирку, подтащил поближе и опустил голову туда, где уже был жар.
- Говори!
Мальчишка заорал и, захлебываясь, начал рассказывать, как дез Альби пел и не замолкал, они хотели его наказать, но он кусался, поэтому пришлось заткнуть ему рот. Про изнасилование не было сказано ни слова, вот только Лорель не был идиотом и все прекрасно понимал.
А еще он знал, что эти двое не выйдут из комнаты живыми. Они, кажется, это тоже понимали, потому что умоляли его и скулили.
Рябого Лорель окунул лицом в угли, не удержал и влетел плечом в стену, даже не почувствовав боли. Солдат орал и хрипел, зачем-то прижимал ладони к обожженной коже, а его друг и помощник в нелегком деле ломился в дверь и звал на помощь. Стоило только подумать о том, просил ли дез Альби хоть кого-то спасти его, как ярость Лореля достигла пика.
Он избивал мальчишек, пока не выдохся, пинал, хватал за волосы и долбил головой о стены и потолок. Это не было ни наказанием, ни местью - самым обыкновенным убийством, отвратительным, не достойным нормального человека, но Лорель ничего человеческого в себе больше и не ощущал. Он не проверил, живы ли солдаты, просто вывалился из комнаты допросов.
- Стоять! Месье дю Валь, вы арестованы! - сразу же рявкнули ему, подхватили под руки, скрутили и потащили к лестнице.
Неужели его ждали? Или бились в запертую дверь, а Лорель, оглушенный яростью и криками, ничего не слышал? Ему стало смешно из-за того, что весь его долгий план, на который пришлось потратить довольно много усилий и нервов, не говоря уж о деньгах, уже не имел ровным счетом никакого значения: достаточно было спустить пса с поводка, чтобы он начал перегрызать глотки.
Он шел, не дергался и осматривался по сторонам, заглядывая в лица тех, кто его вел. Это все были офицеры, не солдаты; нескольких из них Лорель знал, но теперь они старательно отводили взгляд. Хороший знак. Правильный.
Его запихнули в экипаж, привезли к дворцу императора, оставили во дворе.
Марк Третий говорил с ним, стоя на крыльце.
- Месье дю Валь, до меня дошли слухи о государственной измене.
Лорель увидел, что щека императора нелепо дернулась, дважды фыркнул, а после - засмеялся.

Все признали Лореля безумным. Его поместили в ту же тюрьму, ставшую едва ли не главным местом посещений последних дней, но определили на второй этаж, туда, где было зарешеченное окно. Оно выходило на север, единственное, что было из него видно - это нестройный ряд домов, часть собора и грязную улицу, по которой то и дело сновали торгаши. Еда была значительно лучше, чем та, что выдавалась дез Альби. Лорель молча смотрел в тарелку, а потом швырнул ее в стену, вновь разозлившись. Он просил подавать дез Альби нормальную еду. Почему ему принесли хороший суп? Чем он этого заслужил?
До конца следующего дня никто не приходил.
Лорель сидел, держась за голову, думал только о том, как же там дез Альби, молился за него, вспоминал ощущения от прикосновений и проваливался в сон лишь от усталости.
Когда дверь наконец-то открылась не для того, чтобы запустить солдата с едой, на пороге стоял ван дер Бейль и тонко улыбался.
- Нам с вами нужно о многом поговорить, - его голос сочился ядом, а водянистые глаза нездорово блестели.
- С удовольствием, - согласился Лорель.
- Какая сговорчивость! Мальчишка тоже соглашался, только почти все время врал. Но теперь-то мне все понятно. Предпочтете вести беседу здесь или в специально отведенном месте, - ван дер Бейль сделал широкий жест в сторону двери. - Наслышан, вам понравилось то место.
- Не настолько, как это. А что с мальчиком?
- Вам бы о себе позаботиться, месье дю Валь.
Ван дер Бейль кивнул кому-то, обернувшись через плечо, и в комнату вошел офицер. В руках его была сумка, звякнувшая, стоило ей соприкоснуться с полом. Лорель догадался, что там, но продолжил спрашивать о своем:
- Что с ним?
- А что с ним может быть? Мертв.
Короткое слово заставило Лореля одновременно и похолодеть, и испытать облегчение и надежду.
Теперь ему было нечего терять.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

Отредактировано Chris Bei (2018-04-05 21:53:08)

+1

22

Судорожный и хриплый стон опалил губы дез Альби, и когда дю Валь освободил его голову от уздечки сплетницы. Обожженные пламенем рыжие ресницы задрожали, веки напряглись, но Шерубен так и не открыл глаз, продолжая балансировать на грани между реальностью и полным беспамятством. Он не чувствовал срывающегося в ласковый обман голоса не мужчины, не ощущал его бережных объятий, в которых тот пытался скрыть его, защитив от всего мира, дез Альби лишь тихо застонал, когда Лорель поднялся вместе с ним на руках, и его рыжая, грязная голова затряслась как у тряпичный куклы, готовясь оторваться от худой шеи. Их обступал ропот людей, перепуганных безумством дю Валя и изувеченным лицом Шерубена. Никто не решался преградить мужчине дорогу и не смел требовать, чтобы он вернул предателя имперской короны обратно в душную от боли и отчаяния камеру. Дез Альби не знал об этом. Его бледное лицо было пересечено уродливыми вспухшими ожогами, кровоточащие губы кривились в чудовищной гримасе. Он должен был умереть, но продолжал отчаянно хвататься своими почти прозрачными пальцами за жизнь. С глухим ударом перстень-печатка выпал из руки Шерубена и затерялся среди грязных тюремных плит.
Чернота подвала над головой дез Альби светлела. Сперва она сменилась на серость лестницы, а затем на белоснежный потолок лазарета, куда дю Валь принес его, опустив на жесткую больничную койку так бережно, будто бы он был самым величайшим сокровищем его жизни. Тихий стон облепил полусомкнутые губы Шерубена, и тонкие пальцы разжались, отпуская рукав Лореля, за который дез Альби держался на протяжении всего пути до больничного крыла тюрьмы.
Боль сжимала его голову не слабее металлических пластин уздечки. Боль выжигала кожу, въедалась в мышцы и текла по его сосудам, становясь его частью. Дез Альби с трудом раскрыл глаза и тут же поспешил зажмуриться, спасаясь от яркого, слепящего белизной света лазарета. Так ярко. Он уже забыл, что свет может быть настолько чистым. Рядом с ним кто-то рыдал, но у Шерубена не хватало сил, чтобы повернуть голову и посмотреть на рыдающего. Горячие слезы согревали холодную кожу его безвольно повисшей руки. Сквозь судорожные потоки слез до молодого человека доносился дребезжащий от отчаянья голос. Тихий и проникновенный. Сделав над собой невероятное усилие, Шерубен слегка повернул голову, вжавшись своей грязной щекой в чистоту больничной подушки. Он лежал на узкой кровати в лазарете, а рядом с ним, на полу, сидел дю Валь, отогревая его окоченевшие руки своими слезами и сдавленным шепотом. Мужчина увещевал, успокаивал, что-то обещал, но дез Альби никак не мог понять смысл его слов. Сама их суть ускользала от его уставшего и обессиленного разума. Хорошо. Не оставит. Дом. Море. Отдельные слова. Они звучали для Шерубена как непонятный набор звуков. Дю Валь говорил с ним на одном языке, но, похоже, дез Альби забыл него.
-Л-л-л, - с трудом разлепив свои слипшиеся от крови губы, Шерубен пересохшим языком выталкивал из своего рта букву за буквой, - Л-о-'г-е-ль. - он впервые назвал мужчину по имени. - Уб... уб... уб-бей, - слова давались с невероятным трудом. От усилия на глазах дез Альби выступили слезы. Он сжимал простынь под собой до побеления костяшек, сражаясь со своим собственным телом, - м-ме-ме-н-ня. - закончив фразу, Шерубен запрокинул голову, тяжело дыша. Ему не хватало воздуха. И было так больно. Так чертовски больно. - М-м-м... Мн-н-не б-б-больно. - изуродованная пытками рука едва ощутимом сжала руку дю Валя и тут же разжалась. Лицо мужчины изменилось, и он обманул его, коснувшись своими солеными и мокрыми от слез губами сбитых пальцев, еще увитых тюремным холодом. Дез Альби не хотел терпеть. Разве он не терпел уже достаточно? Разве он не заслужил хоть какой-то милости? Хоть какого-то сострадания? Хоть немного снисхождения?! Шерубену хотелось кричать, вопить, наорать на дю Валя, велев тому, никогда не возвращаться, но обожженные губы остались безмолвными, а рука еще долго полыхала от прикосновений Лореля. Когда за мужчиной закрылась дверь, силы покинули дез Альби, и он провалился в спасительно беспамятство.
Через два дня лекарь накрыл его осунувшееся и заострившееся лицо покрывалом и предоставил месье ван дер Бейлю подробный отчет о последних часах Шерубена дез Альби. Жильбер ван Крепо никогда не думал, что он будет работать врачом в тюрьме. Он мечтал принимать роды, стирать испарину со счастливых лиц рожениц, он хотел присутствовать при рождении и никогда не хотел быть свидетелем смерти. Эти сорок восемь часов, что он провел подле дез Альби, ловя каждый его судорожный, почти агонизирующий стон, обрабатывая бесчисленные раны, были для него настоящим испытанием. Глядя в потянутые туманной поволокой глаза Шерубена, ван Крепо задавался вопросом: неужели все это того стоило? Чего этот глупый мальчишка и те остальные, которых он вывез из города в трупной телега, заставив притвориться мертвыми, добились? Ничего. Только привнесли в свою жизнь боль и страдания. И дез Альби отхватил себе самый большой кусок. Жильбер не был уверен, что ему удастся выполнить просьбу дю Валя - он не принял тех денег, что ему принес дворецкий графа - но юноша удивил его. Он был живучим и продолжал карабкаться к жизни, инстинктивно тянясь пересушенными губами к миске с водой. Заражения крови удалось избежать, но раны на его лице выглядели ужасно. Но самое главное - дез Альби жил, и Жильберу ван Крепо удалось скрыть это от пронырливого ван дер Бейля. Вечером того дня, когда Императору стало известно о смерти "лидера восстания", Шерубен был погружен в экипаж и в сопровождении Жака отправлен в поместье дю Валя, которое империя еще не прибрала к своим жадным рукам, позволив бывшим слугам графа пожить там на птичьих правах, пока они не найдут себе новое место. Большую часть слуг Жак отпустил, оставив подле себя лишь старух кухарку, которая вместе с ним всегда была рядом с господином. Жак наблюдал за тем, как Лорель рос, а теперь ему предстояла смотреть, как он умрет. За этого самодовольного мальчишку. Опасаясь внезапных проверок, Жак спрятал дез Альби в подвале, в бывшей комнате служек, и начал готовиться к переезду в дом у моря. В дом Ракушек, как называл его Лорель, когда был еще совсем маленьким. Больше он его так не назовет.
На сборы ушло около полумесяца. За это время дез Альби пришел в себя - он уже мог вставать с постели, есть, одеваться и задавать один и тот же вопрос бесчисленное количество раз: где месье дю Валь? За эти полмесяца Жак придумал более сотни ответов и отговорок, не решаясь сказать Шерубену правду. Всего несколько слов, и этот мучительный для Жака допрос больше бы не повторился. "Он в тюрьме. Его казнят на юбилей основания Империи" - старик повторял про себя этот ответ тысячи и миллионы раз, но не находил в себе сил произнести его вслух, глядя в серо-голубые глаза дез Альби. Жак не желал признаваться в себе, но он ненавидел Шерубена и винил его в скорой смерти своего Лореля.
После того как "настоящий зачинщик" восстания, оказавшийся такой крупной птицей, оказался в руках Марка Третьего, император прекратил всякую спешку с казнью. Дю Валь был не ровня каким-то там мальчишкам. Он был героем войны, славой Империи, и он заслуживал такой чести, чтобы умереть в самый главный для Империи день. Об этом было известно каждому жителю столицы и ее окраин. Из казни готовились сделать настоящее представление. Огромные афиши были развешаны по всему городу, нескончаемые разговоры велись на улицах, и казалось не было ни одного человека, который бы не знал, что двадцать второго января Лорелю дю Валь отрубят голову на центральной площади. Но такой человек был. Встав с крови и поморщившись от боли во всем теле, он вышел из темной комнаты в пустой коридор. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что Жак и Мария еще спят, дез Альби, шлепая босыми ногами по полу, прошел в конюшню. Зайдя в стойло к нервно стучащему копытом Кортесу, Шерубен прижался к нему, обняв коня за горячую морду. Дез Альби чувствовал, что Жак ему врет, но не знал, как уличить его в этой лжи. Незнание и волнение за дю Валя рвали его душу на части. Шерубен изнывал от страха, тоски и чувства надвигающейся катастрофы.
-Что Вы здесь забыли, месье дез Альби? - холодный голос Жака вспорол тишину, но Шерубен не обернулся. Прижавшись лицом к морде Кортеса и зажмурившись, он шумно вдыхал исходящий от него запах. - Вам не терпеться заболеть и слечь с инфлюэнцей, сведя все мои старания на нет? - дез Альби не отвечал, зябко переступая босыми ногами в сене. Это было правдой. Жак чуть ли не на руках вынес его с того света. Он ухаживал за ним, давал лекарства, перевязывал раны, кормил с ложки, не терпя капризов и истерик. Жак умел обращаться с избалованными аристократами. - Сейчас же идите в дом и оденьтесь. Сегодня мы уезжаем. - обернувшись, Шерубен растеряно посмотрел на старика. - И не смотрите на меня так. Я говорил и не раз, что мы уедем из столицы двадцать второго. - так будет лучше. Жак хотел быть рядом с Лорелем в миг его смерти, но... Так будет лучше. - Вернитесь в дом. - старик был тверд.
-Нет! - одернув руку, от потянувшегося было к нему Жаку, дез Альби упрямо тряхнул головой, поджимая губы. - Где дю Валь? Отвечай! Ты гово'гил, что он п'гидет в'чега, но он не п'гишел. - пальцы запутались в нечесаной гриве Кортеса, и Шерубен сильнее прижался к коню, успокаивая его ласковым поглаживанием по холке.
-Он приходил, когда Вы спали, месье. - Жак врал, не поведя бровью. - У него есть кое-какие дела в столице, но он выйдет следом за нами. Месье дез Альби, прошу Вас, пройдемте в дом. - терпение старика было на исходе, но он исправно держал себя в руках, не позволяя поднять голос ни на тон при разговоре с Шерубеном.
-Ты в'гешь! Я хочу знать, где дю Валь! Я хочу знать, что с ним! Отвечай мне сейчас же. Я никуда не уйду отсюда, пока ты не скажешь мне, что с ним! - острые пальцы Жака впились дез Альби в плечи до боли. Старик хорошенько встряхнул молодого человека, словно пытаясь вытряхнуть из него спесь, как пыль из ковра весной. Ему хотелось сказать ему правду. В конце концов, рано или поздно он узнает ее. Но лучше поздно, когда они будет далеко от столицы, и смерть Лореля не окажется бесполезной. - Отпусти меня! И ответь! Я имею п'гаво знать!
-Он взял твои вину на себя. - слова которые Жак, так сильно хотел сказать, сорвались не с его сцепленных молчанием губ. Они с рыданием вырвались из горла Марии, замершей у входа в конюшню. - Его казнят сегодня. Нашего мальчика Лорея. - Мария зашлась в рыданиях, безвольно сползая по стене на пол. Ее грузное тело содрогалось от плача. Впившись себе в лицо ногтями, пожилая женщина начала царапать свои щеки до кровавых бисерин. Жак кинулся к ней, отпустив дез Альби и оттолкнув его к стене загона. Ударившись плечом, Шерубен потерял равновесие и упал в сено. Следом за ним, сорвавшись с гвоздя, на землю упал пистоль. Он был заряжен. Схватив пистоль вместе с чехлом, в который он был вставлен, Шерубен повязал кожаный ремень вокруг своего пояса. Его руки дрожали, и дрожь раскатывалась по всему телу. Не с первого раза ему ослабшему удалось запрыгнуть на Кортеса, ухватившись онемевшими пальцами за темную гриву. Мария рыдала и билась в истерике, выкрикивая имя дю Валя. У нее не было детей, и она видела в своем господине сына, который погиб у нее на руках еще во младенчестве. Теперь господь отнимал у нее и названного сына! За что? Истошный женский вопль разрывал небо и сердце.
-Но! Пошел! - пришпорив коня пятками, дез Альби вылетел на улицу. Ледяные порывы ветра хлестали его по лицу, путались в рыжих отмытых от крови волосах и сбрасывали блестящие на ресницах слезы. Намотав гриву Кортеса на кулаки, Шерубен гнал его по улицам столицы, не ощущая холода и боли. Он скакал без седла в одних панталонах и тонкой рубахе, что была ему велика. Жак достал ее из шкафа дю Валя. - Но! Быст'гее, Ко'гтесь! - голос дез Альби терялся в метели, но он продолжал кричать, разрезая мощной грудью коня холод, ветер и неизбежность. Он успеет! Он непременно успеет! Перед глазами проносились их мимолетные встречи в тюрьме. В ушах эхом отдавался голос дю Валя. Этого лживого, самодовольного и высокомерного ублюдка, который все решил за него! Он не просил за него умирать! Ему не нужна эта жертва! Черт бы тебя подрал, Лорель! Дернув Кортеса за гриву, Шерубен направил его к толпе, направляющейся в сторону площади. Толпа смеялась, шумела и переговаривались, словно бы шла на пляски, а не на казнь человека. Расталкивая людей сильным крупом Кортеса, Дез Альби пробирался вперед. Ему было плевать, если в давке конь наступит на чью-нибудь ногу. Любой перелом можно исцелить, а вернуть отрубленную голову на место не удастся даже самому искусному лекарю.
-Но! - Кортес заржал и понесся вперед.
Оглядев всех присутствующих медленным и сальным взглядом, Марк Третий поднялся со своего кресла, установленного на помосте почти у самой плахи. Император хотел быть в первом ряду предстоящего представления и ожидал почувствовать тепло крови предателя на своем лице и увидеть ее алые цвета на своих праздничных одеяниях. Подняв руку вверх, призывая народ к тишине, он приказ осужденному подняться на эшафот и покаяться в своих грехах. Сотни пар глаз устремились в сторону дю Валя, и только одна продолжала следить за Марком Третьим. Дождавшись, когда Лорель взойдет на построенный специально для него помост, Император, отведя руку в сторону, указал своим толстым и холенным пальцам на грудь дю Валя. Он собирался произнести одну из своих знаменитых театральностью речей и завоевать не народ, но публику, в конце концов, он был больше актером, а не императором, как вдруг раздался громкий хлопок, и все тело Марка Третьего содрогнулось от боли. Скривив губы, он коснулся своими белоснежными ладонями груди, и его пальцы обагрились кровью. Сдавленно ухнув, Марк Третий отступил назад, его губы изогнулись, готовясь к крику, но тут раздался второй выстрел, и, император, вскинув руки подобно двум крыльям, упал на эшафот.
-За Импе'гию! - картавый крик разнесся над головами людей. - Да зд'гаствует 'геволюция! - и этот лозунг подхватили людей, обезумевшей волной понесшиеся на солдат, кинувшихся защищать императора, который уже не нуждался в их помощи. - За себя. За семью. За Импе'гию!
[sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign][nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon]

+1

23

Череда бесед с ван дер Бейлем не приносила в жизнь Лореля радости, но, все всяких сомнений, разнообразила последовательность абсолютно одинаковых тюремных дней. Каждый раз разговоры крутились вокруг одного и того же, а Лорель, вежливый, успокоившийся и порой даже находивший в себе силы на любезную улыбку, придумывал небылицы. Он рассказывал, каким образом и почему ему в голову пришла идея свергнуть Марка Третьего, сказал, что зерно сомнения оказалось заронено еще на войне, тогда, когда он, глотая порох, тащил на себе Атье. Его сослуживец умер на месте, но разум отказался принять этот факт, поэтому не было мысли бросить тело. А потом Лорель пытался смыть с рук кровь, засовывая ладони в ледяную речку, и думал, что на поле боя погибает слишком много людей. Их всех вела мысль о победе, и когда Империя проиграла, стало понятно, что все тщетно.
- То есть поражение подтолкнуло вас на государственную измену? - уточнил ван дер Бейль.
- Нет, то, что Марк Третий - паршивый ублюдок, ни мизинца не стоящий его покойного отца, - с готовностью ответил Лорель.
Тогда ему отрубили мизинец правой руки в назидание и посоветовали не распускать больше язык. Было ужасно больно. Лорель, лишь слышавший байки о том, как можно терять части тела и после ощущать фантомные боли, вполне явственно чувствовал, как всю кисть жгло огнем, баюкал руку полночи, а потом забылся некрепким сном. Через день, глянув на рану, ван дер Бейль сжалился и прижег рану, заявив, что умирающий от заражения крови арестант будет выглядеть не так, как подобает случаю.
Лорель стал тем, кого поносила вся аристократия. Его отдали под трибунал, но помимо военных в зале присутствовали скучающие дворяне, наконец-то получившие возможность развлечься. Слушание длилось больше двух часов, и если изначально это предполагалось судебным процессом, то уже в середине превратилось в балаган. Лорель ждал, что его забросают гнилыми овощами по старой доброй традиции - этого не случилось, зато толпа, через которую его уводили, старалась расступиться и отойти настолько далеко, насколько это возможно. Среди офицеров стоял Гренуа, лицо его было бледным, но он, сдерживаясь, никак себя не выдавал.
Никогда еще Лорель не был ему настолько благодарен.
Казнь была назначена на двадцать второе января, и Лорель, узнавший это, долго посмеивался и качал головой: чего Марку Третьему было не занимать, так это умения преподнести все в более выгодном для себя свете. Праздничная казнь изменника, офицера, аристократа, богача, на которого все время посматривали свободные дамы, - вот так развлечение! Лорель не сомневался, что о событии будут говорить долго и со вкусом. Так считал даже ван дер Бейль, заходивший к нему через день и хотя бы разок ударявший по лицу. Это, должно быть, приносило ему успокоение или даже казалось расплатой за почти испорченную карьеру палача.
Время тянулось слишком медленно. Большую часть времени Лорель лежал и смотрел в потолок - особенно после побоев, но не смел жалеть себя, помня то, каким был дез Альби в последний день их встречи. Над Лорелем почти не издевались: нормальная еда, приносимая ему в первые дни, сменилась на ту, которой кормили заключенных с нижнего уровня. То пересоленная, то слишком пресная, она не приносила чувства насыщения, зато хотя бы перебивала голод. Чаще всего есть приходилось очень медленно: в первый же день ван дер Бейль разбил Лорелю лицо, челюсть до сих пор двигалась с трудом и щелкала, стоило приоткрыть рот шире.
Он подолгу стоял у окна и вглядывался в толпу. В каждом рыжеволосом юноше ему чудился только один единственный человек, и хотя Лорель понимал, что если сама смерть не приложила руку, Жак выполнит последнее поручение в точности до слова, все равно не мог избавиться от ощущения, что можно случайно наткнуться взглядом на дез Альби. Порой, когда ван дер Бейль задерживался в камере надолго и, выходя, стирал тряпкой кровь с рук, обессиленному Лорелю чудилось, что дверь открывалась снова. Он слышал шаги, а потом видел, как дез Альби склонялся над ним, улыбался, тянулся рукой, но почему-то не прикасался. Рыжие волосы опять отчего-то были длинными, лицо не было обезображено ранами, а улыбка казалась светлой и сияющей. Серо-голубые глаза словно светились, Лорель завороженно смотрел в них, просил дез Альби не уходить, а потом, стоило только забыться, как в помещении никого, кроме него самого, не оказывалось. Всякий раз, когда это происходило, он садился на пол перед окном, смотрел на стену храма и молился, не имея, впрочем, понятия, за что именно.
Ван дер Бейль приходил в камеру, чтобы пообедать или поужинать, раскладывал на столе в дальнем углу многочисленные блюда, достойные истинного аристократа, а Лорелю, словно псу, подбрасывал объедки. Гордость не позволяла прикасаться к костям с крошечными ошметками мяса и плохо объеденным огрызкам, но после этого никто из тюремщиков ничего не приносил. Приходилось наступать себе на горло - сделать это получилось только на четвертый день вынужденной голодовки. Ван дер Бейль хохотал в голос, избил Лореля и ушел крайне довольный собой. Это все уже не казалось унизительным: голод заставлял действовать и думать о своей шкуре больше, чем о моральном состоянии.
В свободное время занять себя было решительно нечем. Дни были слишком долгими, казалось, что находиться в камере приходится по меньшей мере год. Лорель просил, чтобы ему выдали какую-нибудь книгу, хотя бы библию, но все были глухи к его просьбам. Единственным собеседником был ван дер Бейль; он звал Лоеля своим другом и рассказывал, бесконечно долго рассказывал о том, как взращивал в себе ненависть с момента работы в академии.
- Хотите, месье дю Валь, расскажу вам секрет? О, вы оцените. Так слушайте же. Я видел вас еще многим раньше, когда вы кружили на балу в честь восшествия Марка Третьего на престол - помните? Это, должно быть, был ваш первый выход, с вами был отец, вы робели, краснели... Я хотел с вами заговорить, подошел ближе, а вы перекидывались словами со всеми, кроме меня, помните?
Лорель не помнил, но сказать об этом не мог: его губы были разбиты, а сколотый зуб больно царапал язык.
- Возможно, у нас зародилась бы нежная дружба, но нет, - продолжал ван дер Бейль. - Потом, когда мы встретились в академии, я был несказанно счастлив возможности работать вместе с вами. Уже тогда вы были известны во многих кругах. И что я получил? Презрение! Даже не равнодушие!
Он наотмашь ударил по лицу. Лорель упал, и сразу же подошва кованого сапога придавила его щеку.
- А потом появился мальчишка дез Альби, из-за которого меня и выкинули - по вашей, хочу отметить, просьбе. Как славно, что он кормит червей!
Лорель лежал, не шелохнувшись.
Он вновь видел перед собой дез Альби, живого, с длинными рыжими волосами и сверкавшими глазами.

Последние дни проходили крайне занимательно. Побоев больше не было, зато ему принесли чистую одежду, дали возможность помыться. Руки плохо слушались, взять мыло не получалось, Лорель возился с ним несколько минут, пока терпение охранников не лопнуло и они не окатили его водой из кадок.
За три дня до казни ему выдали библию - потрепанную, в грязных пятнах, с желтыми страницами и размазавшимися кое-где чернилами. Теперь читать ее не было сил: на Лореля опустилась апатия, сильная, страшная, такую, которую не получалось перебороть, как бы он ни старался. Ему не хотелось двигаться и есть, он не мог спать, а мысль о том, что дез Альби вероятней жив, не приносила больше облегчения.
Слишком много всего не было сделано. Лорель против собственной же воли вспомнил, что каждый раз обещал себе чаще навещать могилу отца, но все никак не мог сдержать слово. В абсолютном безделье и тишине в голове всплывали разрозненные факты собственных дней, было понятно, как порой бывали жестоки поступки, как глупо он себя вел... А для чего была нужна его смерть? Неужели никак нельзя было спастись? Чем больше Лорель думал об Империи, тем явственней была мысль, что она не стоит ни его крови, ни крови мальчишек. Сейчас, а не тогда, он стал изменником, только изменил он не родине, а самому себе и собственным принципам.
За день перед казнью, на закате, солдаты опять внесли в камеру стол. Лорель инстинктивно вжался в угол, понимая, что сейчас придет ван дер Бейль, тогда, после его появления, опять будут побои, но зато наконец-то можно будет поесть нормальную еду, а не ту, что приносили на жестяном подносе. Стол накрыли, но никто больше в камеру не пришел - ее наоборот закрыли, оставив ошарашенного Лореля одного. Он некоторое время жался к стене, жадно глотал слюну, а потом в голове прояснилось: ему оказывали последнюю дань уважения.
Подступившее сумасшествие сдало позиции тогда, когда Лорель, усаживаясь за стол, увидел столовые приборы.
Много лет назад Жак учил его, какая вилка для чего нужна, бил по рукам, стоило схватиться ими за мясо, заставлял пользоваться правильно, обещая в противном случае оставить без обеда. Маленький Лорель, не стесняясь, плакал, размазывал слезы по щекам и пытался найти защитника в любом человеке, который проходил мимо. Долгое время все звали Жака извергом, но правила этикета были выучены.
Сейчас, глядя на приборы, Лорель выпрямил спину. Безумный блеск в его глазах потух, он посмотрел на собственные руки, после этого оглядел все, что стояло на столе, взял пустую миску, плеснул в нее воды из кувшина и кое-как, настолько, насколько получилось, помыл руки, стараясь не намочить обхватывающую ладонь тряпку.
Остатки еды унесли тогда, когда уже совсем стемнело. Разомлевший и с непривычки чувствовавший тошноту Лорель спросил, не полагается ли ему вина, но ответа не последовало. Не сказать, чтобы это его огорчило.
На рассвете пришел священник. Они поговорили недолго: предложение покаяться в совершенном, очистить душу от греха после стольких смертей, произошедших по его вине, вызвали желание рассмеяться. Лорель опять говорил о том, чего не делал, а святой отец прощал ему каждый выдуманный проступок. Можно было выдумать жизнь заново от начала до конца и преподнести ее сейчас, получить прощение для воображаемого человека и потом смиренно ждать собственной участи, соглашаясь со всем, что говорил священник, уважительно целуя его руку и опуская голову в подобии поклона.
У него даже не было шансов на нормальное покаяние.
Оставшись в одиночестве, Лорель переоделся, а потом встал на колени перед окном, желая помолиться по-настоящему, честно, без перетягивания на себя чужих грехов, но отчего-то не смог вспомнить слов ни одной молитвы. Ничего.

Людей на площади собралось невероятно много, и все они, даже чернь, были одеты в парадные наряды. Не было понятно, что они празднуют активней: юбилей основания Империи или казнь главного врага государства. Все переговаривались, посматривали на Лореля, как на диковинного зверя - он сам так, было дело, смотрел на верблюда, привезенного в столицу и вальяжно прохаживавшегося по главным улицам.
- Шевелись, - негромко приказал офицер. Он пихнул Лореля в спину, и этого хватило, чтобы оступиться и едва не упасть. Первые ряды людей, заметившие это, рассмеялись.
Те, что стояли подальше, молчали. Лорель посмотрел на общую массу, на народ, решивший взглянуть на происходящее, и с удивлением для себя заметил, что на лицах большинства нет радости или предвкушения. Кто-то даже плакал. Глядя на девушек, обнявшихся и льющих друг у друга на плечах слезы, Лорель нахмурился, покосился на пустовавший трон Марка Третьего, потом снова оглядел людей.
Нет, не почудилось.
Неужели дез Альби удалось затронуть что-то в душах этих людей, что сейчас они стояли, смотрели и были в таком явном ужасе, что это невозможно было скрыть?
Глашатай вышел вперед и откашлялся.
Руки Лореля не были связаны или скованы кандалами. Он походил сейчас на тень себя прежнего: был одет в чистую, но дорогую одежду, подходившую ему по размеру так, будто солдаты наведались в его поместье и сунули нос в гардероб, подбирая то, в чем он лучше будет смотреться на эшафоте. Сильно поседевшие за последний месяц волосы не были причесаны, ветер бросал их прямо в глаза. Больше всего Лореля волновало то, что у него страшно мерз нос и ладони, а на морозе рана на месте мизинца ныла настолько, что боль дотягивалась до самого локтя. Больная рука висела безвольной плетью - напрячь ее или тем более пошевелить ею было невыносимо.
Вперед медленно выходил император. Марк Третий открыл рот, готовясь начать речь, но Лорель смотрел на него, его взгляд был устремлен в толпу, туда, где сквозь ряды пеших пробивался дез Альби на Кортесе. Это не могло быть правдой. Лорель не верил до самого конца, хотя ни лошадиная масть, ни вид ездока не вызвал никаких сомнений.
Дез Альби вскинул руку, раздался выстрел, затем второй...
Лореля пихнули. Он, не удержав равновесия, упал лицом вниз, попытавшись опереться на руки, зажмурился, когда вес тела перешел на левую, перекатился на спину и посмотрел вверх. С неба опять падал снег, оставлял влажные пятна на лице. Совсем рядом простые люди, работяги, кухарки, плотники, все те, кто проиграл в прошлый раз, набрасывались на ошалевших солдат, аристократы разбегались с криками, часть их останавливали и швыряли в грязь. Кто-то стрелял, вторя крику дез Альби.
Дез Альби. Лорель, осознав, что все происходившее было реальным, резко сел, а после - поднялся, побежал в толпу, распихивая людей локтями. Откуда брались силы, понять не получалось, ведь совсем недавно приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы шевелить ногами и не падать. Боль в руке не казалась такой уж страшной, как это было до того, она наоборот лишь подстегивала к действиям. Никто не обращал на Лореля внимания, а он, пользуясь этим, бежал с перекошенным от напряжения лицом к Кортесу. Там, едва остановившись, стянул со спины коня дез Альби.
- Пошел! - заорал он и коню, и своему бывшему ученику. Первого он хлестнул ладонью по крупу, потянул вперед за гриву, второго схватил за руку и потащил прочь, поражаясь тому, как можно было сохранить это нечеловеческое безрассудство. На коне! В толпу! Чтобы стать легкой мишенью для всех, кто решит выстрелить в него во имя мертвого Марка Третьего!
Даже если бы Лорель очень захотел вскочить на Кортеса, он не справился бы без посторонней помощи, а возиться здесь и сейчас было глупо. Так же глупо было оставаться без лошади, лишать себя возможности быстро сбежать прочь по улицам, скрыться от бесновавшейся толпы. Вот только конь рвался вперед, дергал руку, и без того болевшую. Лорель, не выдержав, отпустил Кортеса - будь что будет, - но привычный к выстрелам и шуму конь нервничал, но не пытался сбежать.
Он отволок дез Альби не так далеко, как хотелось бы - сил не хватало, - пихнул к стене и заорал:
- Почему ты здесь?! Я хотел, чтобы ты жил, не для этого! Не для того, чтобы ты рискнул собой при первой удобной возможности, глупый мальчишка! Тебя могли убить! Снова полез в самое пекло, научись ценить собственную жизнь, наконец! На коня, живо!
Радости Лорель не испытывал, облегчения - тоже. Он не успевал за событиями, сейчас он чувствовал только боль и усталость, поэтому привалился спиной к стене, переводя дух и стараясь прогнать черные пятна, кружившие перед глазами. Нормально проморгаться мешало кружение снега.
Было понятно, что сейчас как-то тоже придется забраться на Кортеса, но Лорель не был в себе уверен.
Схватив дез Альби за шкирку и пихнув его на этот раз к коню, Лорель сделал шаг следом.
- Надо убираться отсюда. Помоги мне, - просить об этом не было сложно или страшно. В камере гордость приобрела очень странные очертания, если не исчезла вовсе, и теперь можно было признать все, даже собственную немощь. Лорель не помнил, что совсем недавно дез Альби было еще хуже, забыл о травмах, обо всем - память отодвинула это назад, будто бы между событиями были не три недели, а как минимум три месяца. Полгода. Год. Вечность.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

Отредактировано Chris Bei (2018-04-07 01:33:11)

+1

24

Дез Альби казалось, что он оглох. Люди вокруг него кричали, вопили, сотрясали небо и землю революционными возгласами, но для Шерубена их искаженные злобой, ненавистью и яростью губы двигались бесшумно. Где-то совсем рядом небо разрубали всполохи огня от выстрелов, воздух становился тяжелым от пороха и запахи крови, но дез Альби не слышал ни единого хлопка пистоля. Весь мир погрузился для него в непроглядную тишину, и даже вздымающийся на дыбы Кортес, темную гриву которого Шерубен до боли сжимал пальцами, ржал беззвучно. Завертев головой из стороны в сторону, дез Альби силился разглядеть среди хлынувшей лавины людей дю Валя, и не мог его отыскать. Неужели он не успел?! Страх холодным и липким потом проступил на спине Шерубена, пропитывая тонкий хлопок рубашки меж лопаток. Дез Альби не чувствовал холода. Ветер рвал его волосы, хлопья снега попадали в глаза, заставляя отчаянно и часто моргать. Перед глазами бегали и носились люди, сливаясь в размытые и цветные пятна. Шерубен отчаянно пытался пробиться сквозь толпу к помосту эшафота. Возможно, дю Валь остался там. Что если у него нет сил подняться, и обезумевшая от вкуса свободы и аромата смерти толпа растоптала его? Кортес уперто пер вперед, расталкивая людей и наступая своими мощными копытами на их ноги. Эйфория притупляла у людей ощущение боли. Обезумевшим морем они шумели, кричали и накатывали на солдат и офицеров, решившихся защитить власть, которая истекала на деревянном помосте кровью, вручая свою грешную душу во власть Господа Бога. Покойся с миром, Марк Третий. Похороны Императора всегда были всеобщим горем. Трауром не менее, чем на неделю. Но ни сегодня, ни завтра, никогда и никто не будет оплакивать убитого Марка Третьего. 
Люди бились о горячие бока Кортеса. Падали и тут же поднимались, рискуя быть раздавленными десятками и сотнями ног. Глаза болели от напряжения. На ресницах выступили и практически тут же замерзли слезы отчаянного бессилия. Неужели все это было напрасно?! Горький крик подкатил к самому горлу дез Альби и оборвался у его губ сдавленным хрипом, когда чья-то сильная рука, стиснув запястье Шерубена, грубо и резко стащила его с коня. Дуло пистоля уперлось в чужую грудь, и в следующую же секунду, устыдившись, уставилось в землю. Дю Валь! Осунувшийся, поседевший, состарившийся на десяток лет, уставший и изможденный, этот мужчина был лишь призраком того дю Валя, что гонял дез Альби по плацу и таскал за уши, если тот думал увиливать. И все же - теплая волна радости поднялась откуда-то из глубины живота и растеклась по всему телу, отогревая оледеневшую душу - это был он. Лорель дю Валь! Живой. И чертовски злой! Шерубен настолько опешил от реакции дю Валя на его - постойте-ка, спасение! - что даже не смог ничего возразить и не подумал вырваться, когда мужчина, не отпуская его руки, потащил следом за собой в противоположную от дворца сторону. За их спинами раздался грохот, от которого в пору было разбиться земле и трещине пройтись до самой глубины ада, и дез Альби невольно обернулся назад, вороватым взглядом крадя крохи революции, которую он сам и начал. Накинув веревки на мраморные статуи, изображающие Марка Третьего как древнего бога, на которого тот не был похож и в свои лучшие годы, бунтующие скидывали их с высоких постаментов, разбивая о булыжную мостовую. Императоры один за другим теряли головы. Их пустые, ничего не выражающие глаза, высеченные в камне, устремляли взгляд в небо, затянутое тяжелыми, чернильными тучами, из которых сыпал снег. От пепла он казался дез Альби черным.
-Потому что... - дю Валь не дал ему ответить, хлестко ударив по лицу возмущением и непониманием. Разве так принято встречать человека, который спас тебя? Блеклые губы Шерубена сжались в тонкую полоску, и он выпятил вперед подбородок, как делал всегда, когда начинал злиться. - Я не п'госил меня спасать! - слова против воли вырвались и опалили губы. Дез Альби пожалел о них, но и не подумал брать обратно. - Но не убили же! - это прозвучало больше, как оправдание, на которое Лорель не посчитал нужным отреагировать. Месье дю Валь выглядел не самым лучшим образом. Облокотившись на стену, он почти слился с ее серыми камнями. Но жалость к нему не продлилась больше пары секунд. От нее не осталось и следа после того, как ухватившись за загривок, дю Валь толкнул его в сторону Кортеса, приказывая убираться отсюда. - Но... - Шерубен снова обернулся. Революция бушевала и ревела. Она снова были сильным зверем, огромные лапы которого в песок крошили увитые узором стены императорского дворца. Он должен был быть там. Вести людей за собой. Пальцы крепче сжали рукоять пистоля. Он был нужен революции. Народу. Дез Альби перевел взгляд на дю Валя. Ему он тоже был нужен. Засунув пистоль в самодельный кожаный чехол, приделанный к ремню, Шерубен помог Лорелю взобраться на коня и, убедившись, что мужчина сидит нормально, запрыгнул следом. Внутренняя поверхность бедер и промежность горели огнем. Нежная кожа этих мест была содрана от бешеной скачки без седла. Прикусив губу, дез Альби незаметно и осторожно сжал пальцами край рубахи сидящего перед ним дю Валя. Ему хотелось прижаться к мужчине, ощутить своей грудью жар его тела, почувствовать каждый выдох и вдох, но он не осмелился этого сделать.
-Жак! Жааак! - Мария увидела их первыми. О, как она корила себя за то, что не смогла сдержаться и выпалила мальчишке всю правду, которую Жак так старательно скрывал от него на протяжении трех недель. Мария рыдала, раскачивалась из стороны в сторону, выла раненым зверем и обвиняла себя десятки, сотни и тысячи раз, хотя Жак не обвинил ее ни разу. Он был рядом. Вытирал ее крупные градины слез своими жесткими от морщин руками, гладил по седым волосам и молчал, не находя в себе сил и желания лгать. Лорель для них обоих, лишенных детей, был отрадой и счастьем. Они воспитывали его и любили. Каждая его неудача была и их промахом. Каждая его радость становилась и их счастьем. Каждую его боль и разочарование они переживали и терпели вместе с ним. Каждое прекрасное мгновение они стремились сделать еще лучше. Лорель дю Валь был для этих двоих всем, и, когда над ним нависла угроза, весь их мир начал трещать по швам. Жак был сильнее. Он находил в себе силы лечить, кормить и ухаживать за дез Альби. Мария не была столь великодушной. Нет-нет, она не желала мальчишке смерти даже в самых своих смелых молитвах, но... Но не могла перестать винить и ненавидеть его. Если бы только этот юноша умер без страдания и болей на кровати в комнате служек, она бы нашла в себе добродетель и смогла бы простить его, сумела бы отыскать силы, чтобы омыть его тело, но он не умирал. Как жизнелюбивый сорняк он бился и тянулся к солнцу всем назло и всему вопреки. Как сильно, как яростно, как жгуче она его ненавидела. И как вдруг полюбила. Встав на ноги, Мария чуть было не упала обратно. Она не верила своим глазам. Кортес приближался к поместью, а на его спине сидели Лорель и этот мальчишка дез Альби. В первую секунду, увидев их, Мария решила, что сошла от горя с ума и принялась звать Жака, оставившего ее лишь на несколько минут, чтобы отыскать алкоголь, способный утешить. Теперь же он будет нужен для того, чтобы праздновать.
-Каков наглец. - Жак не смог сдержать невольной улыбки и вздоха облегчения. Выбежав из конюшни, он подбежал к взмыленному Кортесу и ласково похлопал его по шее, успокаивая. - Хороший мальчик. - говоря это, старик обращался к коню, но отчего-то пристально смотрел на дез Альби. - Добро пожаловать домой, месье дю Валь. - коротко кивнув головой, Жак, не убирая руки с шеи Кортеса, провел коня в конюшню, где он уже помог Лорелю спустится с него. Дез Альби продолжал сидеть на Кортесе верхом, то и дело вздрагивая всем телом и оборачиваясь, когда со стороны улица раздавались крики и выстрелы. Безумная, мятежная душа. - Мария, - Жак не успел закончить фразу. Подлетев к Лорелю, Мария заключила его в объятия, заставляя мужчину нагнуться и зарыться лицом в ее мягкую, вздымающуюся от рыданий грудь. Радость щемила в груди и приносила боль, но женщина была готова ее терпеть. Ее мальчик выглядел уставшим, обессиленным и измученным. Но он был жив! Материнское сердце Марии кровоточило, стонало и обливалось жгучими слезами счастья.
-Ну будет-будет тебе, Мария. - нежно огладив кухарку по плечу, Жак улыбнулся. - Иди приготовь господам поесть и вскипяти воду для ванны. Месье дез Альби, наверняка, замерз. Его одежда меньше всего подходит для спасения чужих жизней в этот зимний день, - нехотя разжав объятий и позволив дю Валю наконец-то вздохнуть, Мария смахнула слезы и убежала выполнять поручения. - Месье дез Альби, - заметив, как молодой человек нервно и напряженно сжимает гриву коня, Жак насторожился. От этого глупого юнца можно было ожидать любого необдуманного поступка на грани безумства и героизма. Не стоит отрицать того, что сейчас Жак несколько иначе взглянул на молодого человека. - Поторопитесь слезть с Кортеса.
-Но... - в столице бушевала революция. Гремели выстрелы, разрывались идеалы, вопила свобода, а он вместо того, чтобы принять во всем это участи, должен был идти в ванну и за стол? Что за ерунда! Nonsense! Он не намерен отсиживаться за стенами, когда на улице твориться история. - Я должен идти. - дернув Кортеса за гриву, дез Альби попытался направить его в сторону выхода из конюшни. Уставший конь протестовал, упрямо мотая головой и взбивая копытом солому, устилавшую пол. Раздраженно и картаво зарычав, Шерубен спрыгнул со спины этого породистого осла на свои обмороженные ступни. Боль пронзила его ноги раскаленными иглами.
[nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon][sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign]

+1

25

Дез Альби явно начинал злиться в ответ. Лорель на это не обратил внимания: ему хотелось поскорее уйти подальше, а там уже, в безопасности, прилечь и некоторое время не шевелиться. Сил было мало даже после хорошего ужина, все они оказались потрачены на то, чтобы взойти на эшафот. И потом, когда пришлось бежать, приходилось преодолевать пределы собственных возможностей.
Сейчас опасность практически миновала. Позади них что-то горело, огонь мог перекинуться на ближайшие дома, весь город крушили в неистовом порыве, кто-то затянул песню, и часть людей подхватила ее, а те, кто не знал слова, выкрикивали лозунги. Народ все мог сделать сам, им не нужен был ни Лорель, почти ставший главной жертвой революции, ни дез Альби, начавший движение. Если бы кто-то из этих двоих сейчас поднялся над всеми, его бы, конечно, заметили, возможно, даже чествовали. Но зачем?
Дез Альби почти не спорил. Он хотел назад, в толпу, но вместо этого помог Лорелю взобраться на Кортеса, а сам сел позади. Его тепло едва ощутимо согревало спину.
Как же Лорель устал. По дороге он, не сдержавшись, откинулся назад и даже закрыл глаза, едва не упал с лошади, как ему показалось, но смог удержаться. Голова кружилась от слишком свежего воздуха, ощущение того, что он жив, пьянило сильнее вина. Лорель спешился, едва держась на ногах, даже покачнулся, тут же угодив в крепкие руки Марии, с облегчением рассмеялся, уже через минуту пытаясь выпутаться из ее объятий, чтобы хотя бы вздохнуть.
А еще ему было больно, но он никак не мог понять, где именно, поэтому молчал и терпел.
- Я велел тебе присматривать за дез Альби, Жак, - напомнил Лорель, посмотрев на дворецкого, как только ему удалось опять казаться на воле, выбраться из плена почти материнской любви.
- Я присматривал, - ответил ему Жак.
Дез Альби уже рвался обратно, и пока Кортес, словно чувствуя желание хозяина, уперся копытами и не шевелился, Лорель произнес одними губами, глядя в глаза Жаку:
- Плохо.
Ведь если бы не чистая случайность, которая позволила попасть Марку Третьему в грудь и убить его на месте, ничего этого сейчас бы не было. И их двоих тоже здесь бы не было, они валялись бы на площади, один - на эшафоте, обезглавленный и жалкий, второй - сброшенный на мощеную дорогу после нескольких выстрелов из офицерских мушкетов. Им обоим просто повезло, и Лорель понимал это настолько отчетливо, что до сих пор не мог до конца поверить, что это все не сон, сошедший на него в ночь перед казнью.
Ничто не являлось доказательством. Дез Альби приходил в камере, но был бесплотен. Он выглядел иначе, казался более зыбким, почти прозрачным, с горящими глазами, с гладким лицом, даже казался более молодым, и все же в его реальность не верилось.
Лорель шагнул к нему, положил руку на плечо, поймал взгляд, ожидая, что радужная оболочка сейчас загорится неестественной синью, но этого не случилось. И под ладонью было тепло человеческого тела, все это было настоящим, реальным.
- Идем в дом, все потом, - голос прозвучал негромко.
Если бы дез Альби спорил, Лорель наверняка бы на него кричал, но сильный ледяной ветер выдул всю злость, пока они мчались на Кортесе к поместью, желание дать хорошей трепки пропало. Вместо этого хотелось только смотреть, чтобы каждый раз убеждаться, что перед ним настоящий живой человек, чувствовать живое тепло и ни о чем больше не волноваться.
Жак, понимая, что господа могут простоять так еще долго, недовольно пробурчал, разбавляя тишину:
- Ну и чего встали в конюшне? Вам подавать еду так же, как и лошадям? Даже я уже околел, идемте. Месье дю Валь?
Лорель посмотрел на него, перестав, наконец, гипнотизировать дез Альби, кивнул и улыбнулся.
- Да, пойдемте.
Руки со спины дез Альби он не убрал - мягко подтолкнул его из конюшни, а после и ко входу в дом, убрал ладонь только тогда, когда Жак закрыл за ними дверь, заперев ее на засов, словно ожидал, что к ним вломятся незваные гости. Мария хлопотала во всю. Она, разрумянившаяся от радости, прибежала к ним, будто была молоденькой девчонкой, рассказала, что уже греет воду для месье дез Альби, а месье дю Валя будет ждать сытный обед.
Лорель не был уверен, что смог бы сейчас хоть что-то съесть, поэтому очень ласково попросил проводить его до спальни и оставить там хотя бы на несколько часов.
- Я плохо спал этой ночью, - добавил он, увидел ужас на лице Марии и пожалел о сказанном. - Знаете, я сам справлюсь. Не стоит, хочу посмотреть, во что вы превратили поместье за время моего отсутствия. А ты лучше позаботься о дез Альби, мальчик замерз и устал.
Страх с лица кухарки никуда не пропал. Чувствуя себя почти пристыженным, Лорель опустил взгляд, проковылял к лестнице, из-за чего-то еще и начав хромать на правую ногу, будто ему и без того не хватало проблем. Жак догнал его на середине лестницы.
- Вам точно ничего не нужно?
- Принеси мне теплую воду и полотенце в комнату, хорошо?
- Может, вам позвать лекаря?
- Сейчас не до лекаря, город в огне. Проследи, чтобы дез Альби никуда не ушел.
Не готовый сейчас что-то делать самостоятельно, Лорель только мотнул головой, мол, иди, а сам пошел к спальне, сгорбился только тогда, когда его перестало быть видно снизу, перевел дух, придерживаясь за стену, и продолжил путь, закончившийся только возле кровати, на которую он осторожно опустился.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

+1

26

Дю Валь не кричал и не протестовал. Подойдя к дез Альби, он, молча, положил руку ему на плечо, тем самым одним единственным прикосновением ставя точку в споре, который даже не успел разгореться. Шерубен проглотил возмущение с усилием, бросив беглый взгляд на улицу за своей спиной поверх острого плеча. Он всегда думал, что будет в самом эпицентре революции, выкрикивать лозунги и вести ярость и гнев за собой по мощеным камнем улицам, но оказалось, что он был лишь спичкой, которая загоревшись, подожгла фитиль народного возмущения, и на этом ее роль была сыграна. История творилась без него. Свобода освобождалась от гнета не его руками. Он мог лишь наблюдать за тем, как последствия его необдуманного поступка заполняли собой столицу, заполняя ее кровью, потом и слезами. Прикусив губу, дез Альби отвернулся и, подчиняясь руке дю Валя, двинулся в сторону поместья. Шерубен шел медленно. Обмороженные ноги ныли и горели огнем. Он словно ступал по раскаленным углям, то и дело замирая и прислушиваясь к крикам, доносившимся с улицы. Революция была ему нужна, но он сам оказался не нужен революции.
Дверь с гулким хлопком закрылась за осунувшейся спиной дез Альби, а тяжелый засов громыхнул, отрезая путь к улице. Когда металлический звон запертого засова перестал звучать в воздухе, рука Лореля облегченно соскользнула с плеча дез Альби. Дю Валь словно бы смел наивно предполагать, что такая мелочь, как запертая дверь, сможет удержать Шерубена. Нет. Дез Альби заставлял стоять на месте не тяжелый засов, еще хранивший на себе дрожь пальцев Жака, изо всех сил старающегося держать себя в руках, ему не позволял сдвинуться с места уставший, обессиленный и изможденный вид дю Валя. Шерубену казалось, что сейчас он смог бы с легкость уложить бывшего преподавателя на обе лопатки, прижав к холодному мраморному полу. Он мог бы развернуться и уйти, не опасаясь, что его остановят силой. Он мог бы, но продолжал стоять на одном месте, комкая пальцами тонкую ткань рубашки. Дез Альби волновался. Но за кого? За революцию? За империю? Или за дю Валя, что выглядел провинившимся мальчишкой под озабоченным взглядом Марии, с мягких щек которой спал весь румянец подаренной печкой, когда Лорель отказался от ужина. Он снова это делал! Проявлял заботу и жалость, о которой Шерубен его не просил. Поджав губы в узкую полоску, дез Альби попробовал проследовать взглядом за дю Валем, поднимающимся по лестнице, но поспешно отвернулся, как только заметил неловкую дрожь, сковавшую плечи мужчины.
-Я могу сходить за лека'гем. - когда за дю Валем закрылась дверь, осторожно предложил Шерубен, ухватив Жака за обветренный край пиджака, но старик лишь отрицательно помотал головой и чуть заметно улыбнулся. - Это вовсе не п'гедлог! - решив, что Жак мог неверно истолковать его искренний порыв, выпалил дез Альби, нервно переступая с ноги на ногу. Его ступни постепенно оттаивали, и вместе с теплом приходила колючая боль, прошивающая его кожу миллионом и миллиардом игл.
-Я знаю. - глухо ответив, Жак поднял руку и погладил дез Альби по щеке, осторожно обводя пальцами уродливые шрамы на бледном лице, что еще не утеряли юношеской остроты. - Ты молодец. - Жак помнил дез Альби громким и шумным, сотрясающим своими наглыми выкриками и дерзостями стены поместья во время его первого визита в гости к месье дю Валю. Этот рыжий мальчишка сразу не понравился Жаку - он был слишком эмоциональным, чересчур буйным, слишком самодовольным и чересчур привередливым. Очень уж много чересчур и слишком для одного мальчишки. Жак помнил дез Альби обессиленным и блеклым, едва поддерживающим жизнь в своем искореженном пытками и наказаниями теле. Жак  терпеливо и скрупулезно вытирал каждую испарину и обрабатывал бесчисленные раны, не зная, молиться ли Господу Богу о том, чтобы он даровал дез Альби сил или умолять его о том, чтобы он был милосерден и забрал юношу к себе. И потому не молился вовсе. Жаку казалось, что он знает о дез Альби все, даже больше, чем следовало. Но как же он ошибался. Сегодня Жак узнал дез Альби совершенно с другой стороны. Да, он был все таким же наглым, дерзким, самодовольным юнцом, которого не мешало бы хорошенько выпороть, чтобы отучить от капризов, но помимо этого он был на удивление преданным и способным думать не только о себе и своих максималистских затеях. Возможно, он не так уж и плох.
-Можно? - перехватив Марию, Шерубен протянул к ней руки. - Я отнесу. - обхватив ладонями таз, заполненный теплой водой, дез Альби неловко прижал его к себе, отчего часть воды вылилась ему на грудь и панталоны. - Вам следует отдохнуть. - и прежде чем Жак успел о нем хорошо подумать, Шерубен категорично добавил: - Я не хочу в ванную. - усмехнувшись себе в усы, Жак проводил взглядом дез Альби, поднимающегося по лестнице следом за дю Валем. Руки молодого человека дрожали. Он еще не полностью восстановился, и даже нести таз, с которым Мария могла буквально взлететь на второй этаж, было для него испытанием. Жак мог бы предложить свою помощь, но вместо того, чтобы стеснять ею дез Альби, подхватил Марию под локоть и повел ее в сторону кухни, чтобы успокоить нервы одним или парочкой бокалов вина. 
-Месье дю Валь. - войдя к Лорелю в спальню, дез Альби направился к его кровати. Поставив таз на прикроватную тумбочку, Шерубен вплотную подошел к мужчине. - Ло'гель, - второй раз в своей жизни дез Альби обратился к мужчине по имени. - Вы ничего не хотите мне сказать? - Шерубен не знал, что именно он хочет услышать от дю Валя: слова благодарности, извинение, оправдание за то, что он спас его жизнь, рискуя своей или... Попросту его голос. - Вы могли уме'геть. - ему казалось, что он прокричал это, но на деле его губы едва-едва разомкнулись, и слова были произнесены на судорожном выдохе. – И как бы я тогда жил…  [nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon][sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign]

+1

27

Казалось, что ныла каждая мышца. Лорель сидел, ожидая, пока все пройдет, не решаясь нормально улечься. От нормальных кроватей он успел отвыкнуть: в последнее время он спал на набитом соломой матрасе без подушки и одеяла, даже без подобия простыни. Трава и редкие ветки кололи его через ткань, это было ощутимо поначалу, наверное, в первые три-четыре ночи, а потом уже не было сил хоть что-то замечать. После этого иногда приходилось засыпать на полу, Лорель точно помнил ночь, когда не мог доползти до кровати, лежал, стонал и даже обмочил штаны.
Теперь было мягко. Постельное белье пахло пылью, как и все в комнате, шторы не были задернуты и пропускали рассеянный холодный зимний свет. Нужно было снять ботинки, но вместо этого он думал, как бы попросить об этом Марию, чтобы опять ее не расстроить.
Дверь распахнулась, Лорель вздрогнул. Он как раз был погружен в воспоминания о том, как в детстве упал с яблони, расшиб коленку и лоб и громко орал на весь сад. Тогда Мария впервые превысила свои обязанности: она шлепнула маленького господина ладонью по попе, не сильно, но звонко и хлестко, поставила перед собой и принялась осматривать ногу. Лорель был изумлен и молчал, сильнее оказалось его удивление, когда на ранки подули, отвели его на кухню, промыли коленку и лоб, стерли слезы и сопли, а потом вручили яблоко.
- Вам мне нужно, мой хороший, куда-то лезть, лучше приходите за яблочком ко мне.
Лорель тогда не знал правила этикета и понятия не имел, как к нему полагается обращаться, от сказанного же "мой хороший" раскраснелся и даже некоторое время честно следовал предложению - а потом появились груши, сманив его своим существованием. Мария больше не была так ласкова, как тогда, но он все равно очень сильно ее любил. Видеть слезы ему не хотелось.
Но вместо нее на пороге стоял дез Альби. Он принес таз с водой, был весь мокрый, и Лорель вдруг пожалел о том, что не успел лечь на кровать, чтобы можно было сделать вид, будто спит. Ему пришлось опять расправлять плечи, ждать каких-то капризов и даже злости. Ничего этого не было. Дез Альби стоял вплотную, Лорелю пришлось задрать голову, слушать и очень сильно удивляться.
Постаревшее и напряженное лицо просветлело на короткий миг, пока Лорель, пряча улыбку, не опустил голову. Он пытался найти слова, но у него не получалось.
Им все еще нужно было многое друг другу сказать, теперь не было никаких встававших между ними проблем, хотя бы сейчас все оставалось позади. Становилось абсолютно ясно, что рано или поздно придется все обсуждать. Лорель не мог понять, как это сделать, он был растерян, а еще испытывал что-то, что напоминало счастье: ему показалось, что дез Альби говорил не о чувстве вины, которое преследовало бы его до конца дней после того, как кто-то отдал за него жизнь.
Переговорить с Марией было бы проще. На нее было даже легче смотреть.
Лорель положил ладонь дез Альби на бок и позволил себе прижаться щекой к его животу. Он помнил момент, когда они были в том же положении, только ему повезло быть здоровым, сытым и тепло одетым, а его бедный дез Альби вот уже долгое время юыл узником в тюрьме из-за собственной горячности и поспешности. Тогда, стоило втянуть носом воздух, пахло немытым телом и кровью. Тогда у Лореля сжимало в груди из-за ощущения близкой потери, сейчас - от осознания приобретения того, что, как думал, потерял.
- Мне многое нужно сказать тебе, Шерубен, - имя звучало непривычно, казалось чересчур мягким в отличие от фамилии, которую чаще всего приходилось кричать. - Но дай мне возможность сделать это позже, прошу. Сейчас я могу лишь поблагодарить тебя за то, что ты жив и что спас меня, а этого недостаточно.
И что можно опять прикоснуться, не считая дни до казни.
Слов благодарности казалось Лорелю мало. Он хотел объясниться в любви еще раз, когда они были в нормальных обстоятельствах, но не был уверен, что всему этому требовалось словесное описание и повтор. Его вновь обуяла нерешимость, и он постарался перевести разговор в иное русло - то, где не пришлось бы обнажать душу. Лорель снова сел ровно, поднял голову, выгнул шею, чтобы посмотреть на дез Альби.
- Я помогу тебе со всем, что ты будешь делать для страны, но для начала мне нужна пара дней, чтобы отдохнуть. Ты останешься со мной в это время? - вопрос больше походил на просьбу.
Разница в возрасте больше не имела значения. Не теперь, когда Лорель, признавая и то, что его чудесным образом спасли, и поднятый народ, захлестнувший улицы, был готов встать рядом, чтобы идти вместе, плечом к плечу, а останавливал из-за того, что опасался упустить смерть, способную подкрасться и протянуть лапы, пока никто не ждет.
Но дез Альби не сбежал, он остался и находился с ним в комнате, задавал вопросы и был гораздо более тихим, чем обычно. Самый громкий из курсантов сейчас напоминпл растерянного ребенка.
- Всего пара дней, - повторил Лорель, испытывая желание опять прикоснуться. Ему не хотелось перегнуть палку, он положил руки себе на колени, сжал их и сразу же поморщился, ослабил захват. - А сейчас помоги, пожалуйста, помыть рану и лечь.
Он подозревал, что где-то на нем есть следы от побоев, которыми следовало заняться, умудрился натереть внутреннюю сторону бедер о бока лошади, будто был аристократом в полной мере, а не тем, кто последнее время валялся в камере. Сильнее всего волновала ладонь: тело болело равномерно и привычно, а ее дергало. Кроме того, с не свойственной брезгливостью и страхом, он думал, что, возможно, в тюремных условиях процесс заживления пошел не так, теперь придется остаться без ведущей руки, левой, которой он неволей старался делать большую часть повседневных обязанностей. Еще час назад это не имело никакого значения, а теперь вдруг показалось одним из страшных кошмаров. Его переучивали пользоваться правой, это сыграло значительную роль, и все же.
Лорель не был уверен, что хотел смотреть на рану, ему даже не казалось правильным показывать все дез Альби, но именно он был в комнате. А если рука почернела и начала постепенно отсыхать? Что, если резкая боль - это черви, которых он видел на трупах во время сражения? Его замутило; Лорель сделал глубокий вдох, собрался снять тряпку - и не решился.
Дез Альби, измученный, побитый и обесчесченный, не казался ему таким жалким, каким сам Лорель сейчас был. За руку испугался! Экая беда - лишиться пальца.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

Отредактировано Chris Bei (2018-04-10 00:54:51)

+1

28

Дю Валь цеплялся за него. Как и тогда в камере много недель назад. Его дрожащие от бессилия пальцы комкали мокрую ткань рубашки на боку дез Альби, склонившего голову и не знавшего: куда девать взгляд и стоит ли ему столь пристально наблюдать за тем, как мужчина омывает его своей любовью. Лорель любил его сильнее, чем он его. Шерубен понимал это, чувствуя неловкость, стыд и смущение от того, что чувства в его душе отличались от тех, что испытывал месье дю Валь. Любовь дез Альби была пылкой и незрелой. Лорель дю Валь любил его иначе. Это было понятно по его прикосновениям, по тому, как он задерживал дыхание, почти уткнувшись носом в его живот, по мимолетному счастью промелькнувшему по исхудавшему лицу, по его решению взять вину на себя и принять смерть, чтобы он, Шерубен дез Альби, смог дальше жить. Как давно месье дю Валь любил его? Подняв руку, Шерубен неуверенно прервал движение на половине пути. Его пальцы замерли в паре дюймов от головы Лореля. Дез Альби не решался к нему прикоснуться. Казалось, что одного неверное движения или прикосновения будет достаточно для того, чтобы сидящий перед ним мужчины развалился на части. Шумное и сбившиеся дыхание дю Валя приятно согревало замерзшее тело. Облизав потрескавшиеся от ветра губы, Шерубен опустил руку на затылок мужчины, запуская пальцы в его жесткие, выцветшие от седины волосы. Он не знал, что ему следует говорить и нужно ли вообще открывать рот. Пропуская пряди волос дю Валя между пальцами, дез Альби думал о том, что, ни один человек в мире не может любить другого, столь же сильно и отчаянно, как его любит Лорель дю Валь. Такой любви, способной разорвать сердце и вывернуть душу наизнанку, просто не может существовать. Но она существовала и сидела перед ним на кровати, а ее худые, истерзанные болью и пытками пальцы оглаживали его бок.
-Останусь, месье дю Валь. - он не смел ему отказать. Только не сегодня и только не сейчас, когда Лорель смотрел на него снизу-вверх этим преисполненным болью и мольбой взглядом. Медленно разжав пальцы, Шерубен провел ими по щеке дю Валя, очерчивая проступающие скулы. На мужчину было больно смотреть. Внутри все сжималось и стягивалось в тугой узел, от которого легкие с трудом расправлялись и каждый вздох давался с невероятным трудом. Лорель не был похож на себя, и встреть он его на улице, дез Альби мог бы обознаться, и никто не посмел бы упрекнуть его в этом. Свое же собственное отражение Шерубен не видел уже две недели. Когда ему стало несколько лучше, и он смог выходить из той комнаты, где Жак скрывал его от ван дер Бейля и его ищеек, дез Альби порой совершал небольшие прогулки по поместью, в котором он до этого был раза два или три. Во время одного из таких променадов Шерубен зашел в ванную комнату для гостей. На ее стене висело огромное, заключенное в витиеватую кованную раму зеркало, из которого на дез Альби смотрел незнакомец. У неизвестного были густые, рыжие волосы, торчащие во все стороны непокорными кудрями, бледная, почти просвечивающаяся кожа, казавшиеся огромными на истощенном лице глаза и уродливые шрамы, пересекающиеся его лицо и стягивающие кожу. До этого дня Жак старательно оберегал Шерубена от любого контакта с зеркалами. Незнакомец в зеркале открыл рот, и дез Альби услышал свой собственный крик, следом за которым последовал звон бьющегося стекла, суливший семь лет неудач и невзгод.
-Хо'гошо, сэ'г. - коротко кивнув головой, дез Альби отошел на полшага назад. Мокрая рубашка неприятно льнула к телу, и Шерубен снял ее с себя, положив рядом с тазом. - Позвольте я помогу. - поставив таз на пол и присев на колени перед дю Валем, дез Альби принялся расстегивать рубашку на его груди. Пальцы, часть из которых была лишена ногтевых пластин, с трудом справлялись с выпутыванием пуговиц из узких петель. До недавнего времени Жак помогал Шерубену во многом: есть, одеваться, мыть тело, справлять нужду - старик за все это время ни разу не высказал недовольства, вопреки всем истерикам дез Альби, обращаясь с ним как с капризным и совершенно беспомощным ребенком. Когда с пуговицами было покончено, Шерубен развел полы рубашки дю Валя в стороны, чуть ощутимо проведя пальцами по его бокам с выпирающими ребрами. Не поднимаясь с колен, дез Альби осторожно коснулся перебинтованной кисти Лореля. Полоски тряпицы, обхватывающей руку, были пропитаны кровью и неприятно пахли. Медленно, боясь причинить боль, Шерубен развязал тугой узел и тур, за туром снял повязку. Рука выглядела не самым лучшим образом. В месте культи на месте мизинца кожа была припухлой и отечной с растекшимся до самого запястья кровоподтеком. Радовало то, что гноя и черноты некроза пока не было. Возможно, кисть удастся спасти. Лекаря бы... Достав из таза полотенце и хорошенько отжав его, насколько позволяли ему силы, дез Альби принялся обтирать раны дю Валя. Он начал с левой руки. На глазах невольно выступили слезы, и Шерубен часто и быстро заморгал, пытаясь сбросить их со своих отяжелевших ресниц. Жгучее чувство вины стекало по пищеводу в желудок. Ему хотелось прижаться губами к изувеченной руке, покрывать культю бесчисленным поцелуями, чтобы унять боль, порой глубокой тенью искажавшей лицо дю Валя, но дез Альби не решался. В горле пересохло, и на смену мучительной вине пришли гнев и желание мести. Ярость на человека, причинившего дю Валю боль, была нестерпима. На правой щеке дез Альби проступил желвак, а между сведенных к переносице бровей залегла морщина, не расправляющаяся до тех пор, пока он не закончил омывать руку дю Валя - Шерубен делал это чуть дольше, чем следовало бы - и не наложил на рану свежую повязку, использовав в качестве бинта полоски ткани из изорванной на лоскуты простыни.
Когда левую руку обтянула свежая повязка, Шерубен, вернув таз на тумбочку, взабрался на кровать, усевшись за спиной дю Валя. Дез Альби, опасаясь того, что Лорель сможет прочесть его мысли по глазам, не решался встречаться с мужчиной взглядом. Перед тем, как коснуться испещренной ранами спины дю Валя мокрым полотенцем и стереть с нее боль, грязь и пыль вперемешку с отчаянием, оставленными тюрьмой, Шерубен, поддавшись вперед, прижался губами к плечу Лореля, пересеченному длинным и уродливым рубцом. Благодаря этому поцелую, опалившему его губы, ярость и боль внутри слегка поутихли, но не прошли окончательно. Дез Альби не был настолько великодушным, чтобы прощать врагов своих. Пускай его за это отправят в Ад, но ему бы хотелось, чтобы там, в одном из котлов, его дожидался ван дер Бейль. Отжав полотенце и расправив его, Шерубен прижал жесткую, ворсистую ткань к спине дю Валя. Слегка поерзав, дез Альби почти прижался к спине Лореля своей грудью. Его горячее дыхание ерошило волосы мужчины, а пальцы вместе с полотенцем собирали со сгорбленной спины не только следы пребывания в камере, но и напряжение и невольно проскальзывавшую дрожь. Мария справилась бы с этим лучше. У нее бы получилось гораздо проворнее, и она не оставила бы большую часть воды сперва на себе, а затем на полу, но дез Альби эгоистично и нелепо не хотелось, чтобы кто-либо другой прикасался к дю Валю сейчас.
-Вам следует отдохнуть, - неловко поднявшись с кровати на затекшие ноги, дез Альби подошел к платяному шкафу дю Валя. Своей одежды у него не было, и Шерубен не придумал ничего лучше, чем одолжить ее у Лореля. Не спрашивая разрешения, он извлек из недр шкафа рубашку и штаны, которые, наверняка, окажутся ему велики. Но это лучше, чем расхаживать в одних панталонах. - Теплых снов, месье дю Валь. - ему хотелось бы назвать его снова по имени, почувствовав горечь и сладость каждой буквы на своем языке. Л-о-'г-е-ль. Прикрыв за собой дверь в комнату, Шерубен чуть ли не нос к носу столкнулся Жаком. - Его левая 'гука... - дез Альби подавился правдой, вновь почувствовав, как ярость подступает к горлу. - Чем ско'гее лека'гь ее осмот'гит, тем будет лучше.
-Спасибо, месье дез Альби. - Жак коротко кивнул головой и, решив пока не тревожить господина, направился было вниз, но остановился, не дойдя до лестницы пары шагов. - Больше Вам не нужно прятаться. Мария приготовила для Вас одну из гостевых комнат. - кивнув головой в сторону левого крыла поместья. - Третья дверь. Я знаю, что Вы отказались принимать ванну, но я буду Вам признателен, месье дез Альби, если Вы хоть немного уменьшите количество свалившихся на меня забот и сократите уговоры Вас до одной этой просьбы. - не дожидаясь ответа Шерубена, Жак начал спускаться по лестнице на первый этаж.
Прижав одежду Лорель к своей груди, дез Альби прошел по коридору до третьей двери налево. Выделенная ему комната казалось огромной, особенно по сравнению с тюремной камерой и комнатой служек, в которых он провел последний месяц. Свободное пространство давило. Его было слишком многом, и теперь это казалось чем-то непривычным и неуютным. Положив одежду на постель, Шерубен прошел в смежную комнату, которая оказалась ванной. Мария все приготовила - от горячей воды до душистого куска мыла, напоминающего своим цветом какую-то сладость из Восточной Империи. Присев на борт ванной дез Альби стянул с себя панталоны и коснулся рукой воды. Теплая. Кожа на внутренней поверхности его бедер была содрана и саднила. После того, как он залез в ванную, болеть стало еще сильнее. Запрокинув голову назад и упершись затылком в борт ванной, Шерубен прикрыл глаза, но тут же поспешил их открыть, когда перед мысленным взором возникла левая кисть дю Валя. В носу неприятно защипало, и дез Альби, пытаясь скрыться от мыслей, опустился ниже, позволяя воде сомкнуться над его головой дрожащим потолком. Он пролежал на дне ванной до тех пор, пока из его носа не пошли пузыри, а легкие не заныли, требуя кислорода. Резко сев, выплеснув часть воды на пол, Шерубен прижал тыльную сторону кисти к носу. У него пошла кровь. Обычно горячая, сейчас она казалась ему поразительно холодной.
Было уже далеко за полночь, когда в дверь поместья заколотили. Перепуганная Мария кинулась к столу, чтобы вооружиться тяжелым подсвечником. Рука дез Альби инстинктивно дернулась к пистолю на его ремне, который он так и не вернул на гвоздь в конюшне. Он собирался открыть дверь, но Жак опередил его, взглядом показав, что ему следует оставаться на месте. На секунду во царила тишина, а затем удары, еще более громкие, чем прежде, вновь начали ломиться в дом. Подойдя к двери, Жак строго велел прекратить все это безобразие и оставить их в покое, но голос по ту сторону заявил, что не уйдет, пока не увидит Шерубена дез Альби. Шерубен узнал этот голос! Его пальцы задрожали, и он кинулся к двери, оттесняя от нее возмущенного Жака и вопреки его советам, распахивая дверь. Адриан!  Революционеры. Офицеры. Аристократы. Они кинулись в объятия друг друга как два мальчишки, упиваясь слезами и смехом. Ни один из них не был уверен, что еще застанет другого живым. Но вот они друг перед другом. Живые, но искаженные отражения себя самих из прошлого, теперь казавшегося таким не реальным. Когда эйфория от встречи улеглась, Адриан полушепотом, опасливо косясь на Жака, произнес, что им нужно поговорить. Кивнув головой, дез Альби, намеренно игнорируя испепеляющие взгляды Жака, вышел с де л' Адамс на улицу.
-Что ты сказал?! - Адриан говорил отчетливо и голос его ничуть не утерял громкости с их последней встречи, но Шерубен, не поверивший услышанному, переспросил друга, и тот повторил ему то, что сказал секунду назад. Из достоверных источников стало известно, что остатки аристократов, поддерживающих старые порядки, собираются покинуть город и обратиться за помощью к императору Восточной Империи. Если они это сделают, то революция перерастет в настоящую войну. Они не могли этого допустить. - Выходим сейчас же. - отправив Адриана к своему коню, дез Альби, не заходя в поместье, направился в конюшню. Когда он начал седлать отдохнувшего и успокоившегося Кортеса в стойло зашел Жак. - Я все 'гавно поеду, чтобы ты ни сказал. - пристегивая седло, а после снимая со стены шпагу дю Валя, которой тот однажды, не вынимания из ножен, отхлестал его по бедрам, категорично заявил дез Альби. Время на споры и уговоры не было.
-Я подам завтрак к девяти утра. - протянув Шерубену потрепанный, но достаточно теплый мундир, сухо произнес Жак, после разворачиваясь на каблуках и выходя из стойла. - Будьте осторожны - эти тихие слова упали в сено, когда дез Альби уже вскочил в седло и вывел Кортеса на улицу. Метель улеглась, и темноту чернильно-черного неба дробили яркие звезды. Жак сомневался в том, что поступает правильно. Месье дю Валя определенно не обрадует известие, что их гость в полночь покинул поместье. Поэтому и не стоит ему об этом сообщать. [nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon][sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign]

+1

29

Обнаженных молодых людей Лорель видел. Ему даже случалось видеть дез Альби в одних панталонах, когда приходилось сидеть в лазарете академии и наблюдать, за движением его глаз под веками. И даже купаться в пруду нагишом среди таких же опьяненных свободой и вином мальчишек. Но ни разу у него в спальне не находился молодой человек, одетый лишь в панталоны, ни в каких смелых мечтах не было, что они останутся с дез Альби вот так наедине.
Теперь полуобнаженный дез Альби стоял на коленях на полу и очень медленно расстегивал рубашку уже на нем, на Лореле, успевшем несколько раз пожалеть о просьбе: за собственными ранами он забыл те, которые приводили в ужас, но были не на его собственном теле. Обезображенные пальцы, сейчас делавшие все, чтобы не причинить боли, он сам целовал в тюрьме, не смея произнести вслух пожелания о том, чтобы поскорее все приходило в норму. Тогда была только смутная надежда на счастливый исход, теперь - ощущение, что все сбывается, они оба выжили. И даже искалечены они были не настолько, чтобы это причиняло настоящие неудобства.
Лорель старался стоически терпеть, но вместо этого морщился от прикосновений к руке, старался размеренно дышать и случайно не дернуться. Дез Альби старался. Можно было сконцентрироваться на его выражении лица, ловить каждое изменение и наслаждаться, что есть такая возможность.
Лорель видел мелькнувшие на глазах дез Альби слезы - и опустил голову, потому что не мог найти правильных слов, чтобы успокоить. Он разве что перестал кривиться, чтобы лишний раз не показывать, что ему больно.
Причину слез, впрочем, до конца не понимал, но и не считал, что в этом хоть сколько-то виноват: ему всегда тяжело давалось чтение по человеческим душам.
Не сдержав улыбки после обработки раны, Лорель удовлетворенно кивнул.
Дез Альби пересел за спину. Сейчас еще было светло, казнь должна была стать началом всеобщего торжества, хоть и оказалась несколько отложена, чтобы организовать подготовку и к ярмарке, и к самому действу во имя справедливости. До этого Лорель смотрел, как луч солнца, чудом пробившийся сквозь низкие серые тучи, блуждал по комнате, пока не остановился на волосах дез Альби и не озолотил кудри. Испытывая сожаление от невозможности продолжать наблюдать это зрелище, Лорель не ждал прикосновения губ к плечу. Его он ощутил так явственно и отчетливо, что задержал дыхание, а потом не смел даже шелохнуться, пока руки, омывавшие его, не расслабили окончательно.
Он был словно во сне. Ему хотелось столкнуться с дез Альби взглядами, но на Лореля боялись смотреть - он это видел и не сдерживал улыбки, коснувшейся, вместе с тем, только его глаз.
- Спасибо, Шерубен.
Лорель пообещал себе, что позже научится произносить имя без короткой заминки перед ним, выдававшей, что он собирался использовать фамилию. Возможно, у него даже получится сокращать, но лишь после того, как они объяснятся.
Дез Альби, похоже, тоже нужно было очень многое рассказать.
Успев заметить Жака за дверью, Лорель опять опустил голову, а после этого улегся на кровать, стараясь не тревожить руку.
Ему никогда не приходило в голову, что дез Альби может испытывать к нему что-то кроме сыновней благодарности, уважения и, возможно, восхищения в каких-то вещах. Сам он никогда не позволял себе предаться постыдным желаниям, отрицал их, даже находясь наедине с собой, чувствовал смущение и понимал, как сильно их обоих может укорять общество, случись ему, Лорелю, признаться, а дез Альби - принять чувства. Это было тем, что никто в здравом уме не посмел бы допустить.
Замечательным казалось и то, что чувства и эмоции, казавшиеся блажью в спокойствии коридоров академии, в тюремных сводах вспыхнули и стали необычайно реальны. Никогда еще не появлялось ощущения, что можно испытывать что-то подобное, и теперь Лорель, находясь в собственном поместье и лежа на кровати, которая ждала его вот уже последние лет десять точно, служила верой и правдой, наслаждался любовью, воспринимая ее чем-то сродни чуду, заслуженному за столько лет терпения и последний месяц страданий.
Он уснул с улыбкой на лице, едва укрывшись тонким, но теплым одеялом.
Вместе с тем, за время сна он успел замерзнуть. Его опять мучили кошмары: на этот раз они были расцвечены блеском секиры, любовно начищенной палачом прямехонько перед казнью. Лорелю снилось, что дез Альби просто стоял в толпе и смотрел, его лицо не менялось, на нем застыло не читаемое выражением. Марк Третий что-то ел и пил вино, елейно улыбаясь, а палач кружил вокруг плахи. Мельтешение красок перед глазами заставило проснутся с ощущением тошноты.
Лорель сначала подумал, что находится в тюрьме, потом вдруг осознал, что никакого заключения не было вовсе, позвал Жака, полежал немного. Тошнота не проходила, а дворецкий, кажется, спал и не реагировал. Пришлось самостоятельно подниматься и идти к окну, открывать его, высовывать голову, чтобы подышать морозным воздухом. Хватило Лореля на пару минут, а после его все же вырвало, потому что опять перед глазами все мельтешило. Зато после этого стало легче, будто он вместе с желудком освободил и душу тоже. Найти в тумбочке платок оказалось легко, утереть губы и подбородок - сложнее. Он привычно действовал левой рукой, а она ныла, хоть и чуть меньше, чем до этого.
Решив никого не будить, Лорель вернулся обратно в кровать. Ему казалось, что уснуть не получится, но темнота забрала его моментально.
Утро для него наступило не раньше полудня, зато он неожиданно почувствовал себя практически здоровым. У него наконец-то не ломило все тело от холода, ничего не кололо спину, все было так, будто он неожиданно проснулся в раю и теперь все никак не решался выбраться из-под одеяла, чтобы в полной мере встретить новый день. Но сделал это. Лорель спустил ноги на прохладные доски, поежился, испытывая удовольствие, после коротких размышлений надел на себя теплый халат из плотной тяжелой ткани, влез в домашние туфли.
- Срамота-то какая, месье, вы бы хоть пояс завязали, - проворчала Мария.
В глазах ее была радость. Лорель послушно запахнулся и завязал пояс.
- И причесались бы! В столовую - да нечесаным! Месье дез Альби должен брать с вас только хороший пример.
Звуки этой фамилии обычно не предвещали ничего хорошего. Когда Лорелю случалось их слышать, это знаменовало собой необходимое наказание, на которые он в последние годы шел нехотя, все чаще признавая, что проще было бы решить вопрос простой мужской беседой. Теперь же из уст кухарки она звучала по-особому.
Жак был в столовой. Он поднялся из-за стола, прерывая свой скромный завтрак, поклонился.
- Где дез Альби? - спросил Лорель без всякого приветствия.
- Все еще спит, месье. Дайте юноше выспаться, вчера он совершил невозможное - вытащил вас с того света.
Лорелю нечем было крыть. Он сел во главу стола, Мария сразу же, без всяких напоминаний, принесла ему завтрак. Особого аппетита не было, но на него смотрели две пары глаз, поэтому Лорель, снова испытав стыд и смущение, немного поковырялся в еде, особенно налег на чай, едва не мурлыкая от его вкуса - ничего такого за последнее время пить ему не приходилось.
Все время он посматривал на часы, прошелся в гостиную, попытался почитать книгу, но все это было не тем.
- Дез Альби не сказал, сколько будет спать? - поинтересовался Лорель, останавливая Жака за локоть.
- Да чего вы все заладили: дез Альби, дез Альби. Сходите к нему сами, раз он вам так нужен.
Лорель колебался. Он покачал головой, вздохнул.
- Нет, пусть спит.
Это решение, впрочем, продержалось еще лишь пару часов, за которые успел прибыть лекарь, вызванный, как оказалось, еще утром, но только сейчас сумевший добраться через баррикады.
- Слышали новость? Под Перине этой ночью была такая битва! Из реки уже выловили трупы, сложили всех на берегу, почти каждый - это аристократ. И все именитых родов, - месье Шени рассказывал обо всем со вкусом и чувством. Лорель даже пригласил его выпить чаю, чтобы послушать подробности, состоявшие исключительно из сплетен.
Оказалось, что в ночи революционеры устроили страшную резню, да такую, что из окрестных домов все повыбегали на улицу. Вместе с туманом над рекой стелился пороховой дым, едкий и жгучий.
- А среди тех, кто больше всего мелькал в толпе, были все те же люди!
- Те же?
- Что в самом начале, все верно.
Лорель глянул на дверь в гостиную, будто ожидая, что сейчас войдет дез Альби и гордо сообщит, что да, он был там, чем страшно гордится. И готов перерезать глотки еще нескольким зажравшимся придворным шутам, расфуфыренным так, что в них можно попасть даже ночью с большого расстояния.
Никто не заходил, даже Жак, стоявший у стены рядом с дверью, не шевелился.
Лорель не был идиотом.
Он продолжил разговор, продлившийся еще около получаса, лично проводил месье Шени до экипажа, а потом, вернувшись в дом, поманил Жака пальцем.
- Дез Альби все время был в поместье? Ни разу его не покидал за это время?
- Разумеется! Да когда же я вам врал? - был ответ самым честнейшим тоном.
В памяти всплыло как минимум пять таких случаев, но Лорель, будучи тактичным, промолчал. Вместо этого он попросил разбудить дез Альби и пригласить его, наконец, к столу.

[icon]http://sg.uploads.ru/azuV6.jpg[/icon][nick]Laurel du Val[/nick][status]you're reaping what you've sown[/status]

+1

30

-Ты неплохо выглядишь. - Адриан врал, но ему не хватало духу, глядя на дез Альби, сказать правду. Ему было больно от одного только взгляда на своего лучшего друга, которого юноша в годы обучения в военной академии чуть ли не боготворил, таскаясь за ним следом. Густаф - да позаботится Господь Бог об его бессмертной душе - тогда еще дал ему обидное и уничижительное прозвище "щенок" и даже порой задирал его, требуя выполнить ту или иную собачью команду. Наверное, он ревновал. Шерубена, вопреки убеждению руководства академии, что он лентяй, никудышный курсант и разгильдяй, которого надо пороть не только в наказание, но и для профилактики, любили многие. Сильнее всех его любили братья ван Хорн, с которыми дез Альби делил комнату в кампусе. Густаф был неизменным участником его шалостей, а также тем, кто держал его ноги, обливаясь слезами, когда ван дер Бейль взмахивал розгой. Старший из близнецов любил Шербена пылко со всей страстью своего неугомонного сердца. Эллиот же любил дез Альби тихо и робко. Он помогал ему с историей и математикой, заполнял за него километровые таблицы по алгебре и сочинял простые стишки о красной розе, которые требовал преподаватель литературы и этики. Эллиот не был храбрецом, и уже то, что он осмеливался любить Шерубена говорило о многом. Адриан де л' Адамс любил дез Альби самой искренней и преданной любовью. Он мог отправиться за ним в самые глубины пылающего огнем и серой ада, не испытывая и секунды сомнения. Адриан был готов отдать за Шерубена жизнь, но тот был слишком гордым и благородным, чтобы принять такой высокий дар.
Когда де л' Адамс пришел в себя на жесткой больничной койке, и вкрадчивый голос лекаря, месье Шени, объяснил ему, что произошло. Адриан малодушно заплакал, испытав постыдное облегчение. Он не умрет. Он будет жить. Он встретит еще один рассвет и сможет проводить не один заказ. Лишь позже, когда эйфория отступила, Адриан смог увидеть все минусы плана дез Альби, и самый главный из них заключался в том, что Шерубен до сих пор оставался в тюрьме и собирался пожертвовать собой. Как это было глупо. Чертовски глупо! Адриан околачивался в подворотне подле тюрьмы, и сам не понимая: что он хочет увидеть и что сможет изменить. Он узнал о том, что дез Альби умер в тюрьме от пыток и что его место занял граф дю Валь, подслушав разговор охраны. В тот день сердце Адама разбилось. Он был сокрушен собственным горем и готовился отомстить. Де л' Адамс собирался убить Марка Третьего на глазах толпы в день казни дю Валя, но его опередили. Повернув голову и собравшись от души выругаться на того, кто отнял у него святое право отмщения, Адриан забыл, что следует дышать. Императора убил дез Альби. Живой, не призрачный, состоящий из плоти и крови дез Альби. Адамс не мог поверить своим глазам. В секунду он опьянел от накатившего на него счастья и ринулся в бой. Адриан сражался бок о бок с булочниками, трубочистами, каменщиками и доярками. Он убивал и крошил старую власть, упиваясь счастьем от осознания того, что дез Альби не умер. Когда восстание, насытившись кровью и болью, утихло, де л' Адамсу удалось отыскать тех, кто вместе с ним и Шерубеном затеял изменить мир. Их осталось двадцать человек. Многие погибли еще при первом бунте на площади, иные скончались в тюрьме от ран и инфекций, но всех остальных дез Альби уловками и хитростью удалось вызволить на свободу. И каждый из них, из двадцати спасенных, пришел в этот день на площадь, чтобы убить Марка Третьего и отомстить за Шерубена. Сидя в кабаке, в котором полтора года назад начали прорастать семена революции, они смеялись и оплакивали тех, кого больше не было с ними. Веселье прервал влетевший в кабак ван Дорн, которому удалось проследить за крохами былой аристократии и власти и узнать об их планах. Утерявшие власть жаждали крови, если Империя больше не принадлежала им, то она должна была перестать существовать вовсе. Оставив Льюиса за главного и приказав готовиться к бою, Адриан вскочил в седло и понесся по темным улицам столицы. Он был уверен, что отыщет дез Альби в поместье дю Валя.
Шерубен и Адамс нагнали ван Дорна и остальных на выезде из города. Всего месяц назад они были мальчишками, юнцами, но за тридцать дней каждый из них повзрослел словно бы на тридцать лет. Их лица осунулись и вытянулись, кожа была землисто-серого оттенка, а глаза горели каким-то звериным блеском и решимостью. Не так давно они смеялись, веселились, пытались встряхнуть общественность плакатами и лозунгами, теперь же они скакали по лесной тропе молчаливые и угрюмые, преисполненные решимостью защитить отвоеванную свободу чужой кровью. "Пленных не б'гать" - в их ушах звучал уверенно и твердо короткий приказ дез Альби, брошенный им, когда они заметил изгиб Перине, возле которого горели огни фонарей. Пришпорив коней, маленькая армия Шерубена кинулась на предателей Империи, застав их врасплох. Дез Альби выстрелил первым, и перепуганное ржание коней заглушило собой журчание бурной реки.
Это не было сражением и честной битвой. Столкновение у Перине было жестокой, кровавой резней. Лишь раз рука Шерубена дрогнула, и он не смог нанести удар сразу, скинутый с коня и придавленный к мокрой земле весом телом ван дер Бейля. Лицо мужчины было искривлено яростным отчаянием и гневом. Вцепившись друг в друга, они катались по земле как два бешеных пса, рыча и кусаясь. Схватившись за камень, ван дер Бейль ударил им, что есть сил, дез Альби по лицу, разбивая ему нос. Боль пульсирующей кровью заполнила рот Шерубена, сжавшего до поболения костяшек эфес шпаги и вогнавшего ее лезвие в грудь Кларенса, когда тот разогнулся, готовясь нанести очередной удар. Издав нечленораздельный стон, ван дер Бейль упал на дез Альби, и его обмякшая туша чуть было не раздавила его. Скинув с себя труп Кларенса ван дер Бейля, Шерубен испытал странное и непозволительное для христианина удовлетворение от вида чужой смерти. Не пройдет и минуты, как он кинется дальше в бой, но перед этим изуродует лицо ван дер Бейля, отрезав тому уши и нос.
-Скинуть т'гупы в 'геку. - стоя на берегу казавшейся пролитыми чернилами Перине, приказал дез Альби, когда все закончилось, и снег пропитался багровой кровью и криками умерших. - Они не достойны того, чтобы земля Импе'гии п'гиняла их. - все были согласны. Подхватив трупы бывшего света Империи за руки и ноги, перемазанные в чужой крови и боли молодые люди скинули их в бушующие воды реки. Лишь когда Перине поглотила изменников свободы, Шерубен вернулся в седло. Все последовали его примеру. - Ад'гиан, мне надо ве'гнуться в поместье дю Валь, - обратно они возвращались неспешно, позволяя рассвету обгонять себя, окрашивая снег перед ними в розовый цвет, отчего он становился похожим на перистые облака, и казалось, что они скачут по небу. Одежда была тяжелой от снега и крови, пропитавших каждую петлицу ткани, каждый шов и лоскут. Кони и лошади устали. Они тяжело и сбивчиво дышали, порой переходя на медленный шаг, и никто из всадников не решался их понукать, словно бы они все оттягивали момент возвращения в столицу и пытались продлить этот заснеженный путь. За их спинами кровоточила Перине, впереди их ждал сожженный город, лишившийся власти, но на покрытой снегом тропе не было ни пятен крови, ни пепла, словно бы она была из другой реальности.
-Я обещал, что буду подле него эти дни. - де л' Адамс согласно кивнул головой, не решаясь задавать вопросов, и дез Альби был ему за этого благодарен. Навряд ли бы он нашелся, что ответить на них. - Если что-то случится, п'гиезжай. - придержав Кортеса на въезде в город, Шерубен коснулся пальцами черной жесткости волос Адриана, и тот по привычке прильнул к его руке, прикрыв глаза. - Можешь и п'госто навестить меня. Я буду ждать. - де л' Адамс пообещал приехать, но они оба знали, что без надобности от не сунет носа к дю Валь. Адриан был одним из тех курсантов, которые искренне побаивались Лореля дю Валя и пытались всеми возможными способами свести общение и встречи с ним до минимума. Помнится, Адриан даже специально ел червей, чтобы его рвало, и дежурный по кампусу отправлял его в лазарет вместо занятий по фехтованию. - Будь осто'гожен. - они расстались почти у самых ворот поместья дю Валя, когда часы на центральной площади пробили одиннадцать часов. Черт! Возвращаться в поместье было слишком опасно. Зайдя в конюшню и заведя Кортеса в стойло, дез Альби оглядел себя в пыльное зеркало на стене. Не так уж и плохо, если не считать синяка под правым глазом и сломанного носа. Крови на его одежде было не так уж много, и в основном багровые цветы пылали на старом мундире, сняв который, Шерубен поспешил его хорошенько спрятать за грудой сухих поленьев. Этот трюк по сокрытию своего преступления окончательно лишил дез Альби сил. Вернувшись в стойло к Кортесу, Шерубен рухнул на пол, зарываясь в солому и приваливаясь к теплому боку коня. Сон сразил его в считанные минуты, и дез Альби уснул, не подозревая о том, сколько проблем может доставить Жаку своим отсутствием в постели.
-Хорошо, месье. - Жак ни единой интонацией или движением не выдал своей неуверенности. Кивнув головой, старик вышел из гостиной и, мысленно обратившись к Богу, начал подниматься по лестнице, надеясь, что за тот час, что он не заглядывал в комнату к дез Альби, юноша успел в ней появится. Но мольбы Жака остались безответными. На скомканной постели лежало лишь одеяло, и ни единого признака пребывания Шерубена в комнате. Позвать его Жак не решался - это могло бы привести к беспокойству месье дю Валя, ведь с чего бы ему звать дез Альби, если он у себя в комнате. Сцепив пальцы в замок в области живота, старик проверил на всякий случай ванную комнату, платяной шкаф и даже соседнюю комнату, но Шерубена нигде не было. Жак редко позволял себе ругаться, но это был тот самый случай, когда без ругани было просто не обойтись. Дрянной мальчишка! Заставлял о себе беспокоится. Медленно выдохнув и попытавшись взять себя в руки, Жак пошел вниз по лестнице. Стоило заглянуть в конюшню перед тем, как... О, Господи, пожалуйста, пусть месье дез Альби будет в конюшне.
-Пока мне не удалось добиться от него четкого ответа, месье дю Валь. - уклончиво ответил Жак на вопрос о том, когда дез Альби спустится к столу. Старик мог лишь надеется, что мальчишка вообще когда-нибудь к нему явится. - Я зайду к нему еще через полчаса, а сейчас извините, я должен помочь Марии. - но Мария его не ждала, и вместо кухни Жак направился в конюшню, где в загоне Кортеса отыскал мирно спящего дез Альби. - Месье! - Жак не знал: на что ему сердиться сперва. То ли на то, что Шерубен пришел неизвестно когда, то ли на то, что спал в загоне, как какой-то конюх. - Просыпайтесь сейчас же. - раз дез Альби позволял себе вести себя, как сын крестьянки, то и Жак обошелся с ним так же, схватив за грудки и хорошенько потряся. Нехотя разомкнув веки, Шерубен не понимающе уставился на Жака. - Что это такое? Прикажите и еду Вам подавать в ведре или корыте? - разжав пальцы и позволив взъерошенному дез Альби подняться на ноги. Выглядел тот отвратительно-скверно. Лорель непременно обо всем догадается. - Господин дю Валь ожидает Вас за зав... - старик осекся, - обедом, так что будьте любезны привести себя в порядок и явится в гостиную через тридцать минут. - с невероятным усилием подавив в себе желание отвесить парню несколько оплеух, Жак вышел из конюшни. [nick]Cherubin des Albi[/nick][status] rebelde way[/status][icon]http://sh.uploads.ru/8hDmj.gif[/icon][sign]Дайте мне время — и я дам вам революцию.[/sign]

+1


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » I MAKE SPELLS NOT TRAGEDIES » When fire and ice cross...


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC