Harry Potter: Utopia

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » I MAKE SPELLS NOT TRAGEDIES » Semper Fidelis


Semper Fidelis

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://sf.uploads.ru/3Q9Ml.gif http://sh.uploads.ru/6JD1U.gif http://sg.uploads.ru/4y8kQ.gif

Family. Duty. Honor.

ДАТА: конец XX — начало XXI века

МЕСТО: Англия, Франция

УЧАСТНИКИ: Clarisse Silva, Gilbert Silva

Он всегда будет Пожирателем Смерти. Она всегда будет его женой.


AU. Подразумевается фамилия из списка sacred 28, каноничные имена в эпизоде не фигурируют.[icon]http://sg.uploads.ru/LodUm.png[/icon][nick]Gilbert Silva[/nick][status]alta vista[/status]

Отредактировано Sanjay Summerbee (2018-02-24 17:29:25)

+1

2

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики
...А я была его женой.

Я была его женой.
Воспитание. Ровная спина с детства, улыбка вежливая, сдержанная, искренность в глазах. Впрочем, если не относишься к собеседнику в позитивном ключе, показывать этого не следует.
Отражение в зеркале. «Выросла красавицей благодаря матери, умницей благодаря воспитанию, настоящей благодаря силе воли и личности». Он не любил отражаться в зеркале у кого-то за спиной, но любил порой расчесывать мои волосы перед сном; не любил светские приемы, но были они неотъемлемой частью его жизни; не любил красный цвет, однако первым подаренным мне украшением было кольцо с рубином.
Он полюбил меня, и я стала его женой.
Любила ли я?
Миллионы мелочей: запах, манера завязывать галстук и задумчиво хмурить брови, искренняя, настоящая, улыбка, любимое блюдо, новости, от которых грозовая туча застилает лицо, негромкий смех, интересные беседы, витиеватые комплименты, легкие прикосновения, шум воды в душе, рука на моей талии и шелк застегиваемого на спине платья, ямочки на щеках, очень темные глаза, слишком темные секреты, темный рисунок на руке...
– Завтра я буду просить вашей руки у вашего отца.
Я – его жена.
Я живу с ним в его родовом поместье, которое теперь и мое тоже, я исполняю предназначение девушки из аристократической чистокровной семьи: занимаюсь домом и прилегающими территориями, делаю так, чтобы моего мужа не волновали повседневные бытовые проблемы. Меня этому учили, а еще учили языкам, танцам, музыке, различным способам поддержать беседу, манеры и этикет входили в стартовый пакет по умолчанию – я француженка, а французские женщины должны быть самыми изысканными в мире.
Я родила ему дочь. Порой возникает потребность спросить, не разочарован ли он рождением не мальчика, но я не делаю этого. Я вижу, как бережно он держит дочку в руках, замечаю, насколько сильно она похожа на отца, и не желаю большего.
Меня научили многому, умолчав лишь о самом важном. Как вести себя, когда прочные стены мироздания вдруг оказываются картонными. В грозу люди ищут убежища в жилище или под любой ближайшей крышей, но что делать, если молнии грохочут под сводами родного дома?
Я знаю, что он любит красное вино и рождественский пудинг, не любит разговоров о политике и когда ему перечат. Я помню его замутненные болью глаза в ту ночь, помню, как сказала без уверенности в том, что буду услышана:
– Я люблю тебя.
Я осталась его женой. Несмотря ни на что. Дело совсем не в том, что меня учили всегда, в с е г д а быть верной женой, даже если на проверку выясняется, что живешь ты с чудовищем, а вовсе не со сказочным принцем. Я просто не могу иначе. Я знаю, что у него в этом мире никого не осталось, пусть он сам все и сотворил, пусть.
Дочь выросла незаметно, как обычно и бывает. Не заметила я и того, как мой муж приготовился к ее замужеству; как он, в ярости из-за сорванных планов и дочернего непослушания, вычеркнул ее из жизни семьи. Я была столь невнимательной, что пропустила момент, когда еще можно было что-то исправить.
Потом я потеряла и его.
Говорят, из Азкабана не возвращаются. Мне говорили также, что нет смысла ждать и отравлять собственную жизнь. А я помнила его счастливые глаза на нашей свадьбе.
– Ты... вернулся.
Я твоя жена.
[nick]Clarisse Silva[/nick][status]C'est la vie[/status][icon]http://images.vfl.ru/ii/1519297878/ce329fba/20688295_m.png[/icon]

Отредактировано Katarina Krum (2018-03-07 11:02:22)

+4

3

Что бы ни случилось, нельзя терять рассудок.
Когда мы познакомились, это уже было моим кредо.
Когда мы познакомились, ей было семнадцать лет. Встретил её на приёме во Франции. Это было моим заданием — установить дипломатические отношения. Должен был найти общий язык с одним уважаемым человеком, и предполагалось, что благотворительный приём, который он устраивал — лучшее место для такого рода дел. Кто бы меня спросил.
Всегда ненавидел приёмы, Францию и самодовольных кретинов, так что эта моя командировка явилась своего рода божественным сочетанием всего, что действовало мне на нервы. Человек, которому я служил, умел наградить своих последователей.
Но что бы ни случилось, нельзя терять рассудок, и я не терял. Играл по правилам, этому научился рано и с тех пор никогда, кажется, не прекращал.
Думал, это будет худшим событием в моей жизни. Никогда так не ошибался.
— Моя дочь, Кларисса, — с неприкрытой гордостью сообщил мне уважаемый инд... человек; даже не сразу понял, о чём это он говорит, разве может она быть связана с ним одной кровью? Она улыбалась едва заметно, а я впервые подумал, что от приёмов, Франции и уважаемых людей может быть толк.

Она стала моей женой.

http://sa.uploads.ru/vCZz3.gif

Сомневался ли я в исходе? Позволь я себе метания, это значило бы, что я не могу отпустить одну небольшую историю, которую давно стоило забыть. Историю о шестнадцатилетнем юноше, которого променяли на грязнокровку. Историю не обо мне, но о том, кем я когда-то был.
Поэтому — нет.
Она вернулась со мной в Англию; я вернулся, она впервые приехала, но это был дом для неё, мой — для неё, и весь я был тогда для неё.

What if I'm wrong, what if I've lied? What if I've dragged you here to my own dark night?
And what if I know, what if I see there is a crack run right down the front of me?

Конечно, я не думал, что смогу скрываться вечно. Вообще не думал об этом почти, откладывал, прятал опасные рассуждения в лабиринты сознания как можно дальше. Больное, безумное, сложное — всё это потом, когда… Когда? Когда стану ей необходимым настолько, что ни одна моя страшная тайна не сможет её оттолкнуть.
Не думал такими словами, но знал в глубине души, что час придёт, и точно, хотя совершенно без слов, мотивы осознавал. Тайное стало явным намного раньше, чем мне бы того хотелось, я бы дольше смог прятаться, если бы не одна дворняга. Смешно: он был кузеном той, что меня предала. Смешно: уже двое отступников этого рода были врагами и мне, двоим я желал мучительной смерти. Ничего. Заплатить по счетам однажды придётся, потому долги помнятся мне хорошо.
Первый раз Азкабан пришёл ко мне после войны, ко мне и к нему, не мог скрыть своей чёрной радости. Радость забрали скоро, но прекратить нашу ругань никто бы не смог. Мы сидели в соседних камерах, остроумием бились до хрипоты, находили всё новые уязвимые точки. Это был способ сохранить подольше рассудок; знаю, для него тоже, но мне было плевать. Мы использовали друг друга во имя единой цели; я его ненавидел сильнее всего на свете, это меня спасало. Жаль, его отпустили раньше, но и я вышел скоро. Вышел и прожил немало счастливых лет.
Думал, всё кончено. Думал, больше никто не посмеет забрать у меня семью и свободу.
Первой была моя дочь. Она предала точно так, как другая многие годы назад, она полюбила другого, — она знала лучше в свои семнадцать, какой должна быть любовь, ведь так? — и этот другой был хотя и не сыном маггла, но полукровки. Оборотня. И сам он каждое полнолуние, обрастая шерстью, выл на луну.

what have you done what have you done what have you done what have you done what have you done
what have you done what have you done what have you done what have you done what have you done

Была лишь одна причина, по которой я его не убил. Причина эта — моя жена. Я не хотел с ней новой разлуки, и — хорошо — почти успокоился. Не собирался мстить. Сделал вид, будто не замечал, что она дочери помогает, что есть ещё один банковский счёт, про который мне не стоило знать. Она была мне верна, единственная из всех, и я решил, что это — цена. Думал: пусть. Пусть общаются. Пусть у неё хоть кто-нибудь будет, кроме меня.
Как в воду глядел.
С дворнягой мы встретились снова, и, разумеется, это была провокация. От первого до последнего слова. Их было не меньше тринадцати, они работали вместе, и я готов поклясться, что всё это было планом. Меня посадили. Снова. Срок мой был много больше, чем в прошлый раз, и времени, чтобы пересчитать их всех, оказалось вполне достаточно.
Ни секунды не сомневался в том, в чьих руках окажется дело. И точно. Её эта красная лента в белый горошек меня всегда раздражала. Терпеть не могу красный цвет и безвкусные украшения. В прошлый раз она смягчила мне приговор, потому что ребёнок маленький, потому что его заставили, потому что — да, виноват, но исправится, — в этот раз постаралась в обратную сторону.
Ещё одно имя в копилку злости.

сontrolling my feelings for too long сontrolling my feelings for too long сontrolling my feelings for too long
сontrolling my feelings for too long сontrolling my feelings for too long сontrolling my feelings for too long

Они приходили ко мне во снах. Вместе и по одиночке, все, как один, яростные и благородные. Днём я не видел их и не знал, как меняет их время, поэтому ночью все они были такими же, как в нашу последнюю встречу. Стал путать реальность и сон.
Не удивился даже, когда она появилась в камере. Решил, что попросту задремал, а потому не считал нужным ничего говорить. Это они говорили обычно, они кричали сотнями голосов. Они старались меня пристыдить, да разве есть у бездушного совесть?
Она тоже молчала. Странно. Смотрела внимательно, будто бы в первый раз. От неё пахло не слишком приятным мне травяным запахом, как будто она только вернулась с богом забытого поля, где между цветами и сорняком разницы не найти. Собранная, решительная, глаза сверкают; я бы подумал, что поле то где-то в Стране Чудес спрятано, где всё перепутано, кролики говорят, а девчонки — вы знаете — стоят у руля. Такие… воинственные.

Меня это в ней выводило. Уверенность в своих силах.

http://sh.uploads.ru/JCoLA.gif

Женщина должна быть в первую очередь женой. Да — не слабой, но кроткой. Она должна помогать, но вперёд не лезть. Я не понимаю их, никого из них, не понимаю её и начинаю злиться от одного только этого нелепого вида. Ленты с ней уже нет, но этот красно-белый горошек тянется за ней шлейфом.
— Здравствуй, Гилберт.
Мне всё ещё кажется, будто сплю, но замечаю морщины в уголках губ и глаз и понимаю: небо, она серьёзно, небо, это действительно происходит. Смеюсь. Почти прихожу в себя. Мне трудно держаться, но я обязан; всё, чего я сейчас хочу — наброситься на неё, сломать её тонкую шею, и этим открыть, наконец-то, шкатулку Пандоры.

protect me from what I want protect me from what I want protect me from what I want protect me from what I want
protect me from what I want protect me from what I want protect me from what I want protect me from what I want

Молюсь — и становится легче. Нет, не Ему, я не католик, но всё же мне есть, к кому обратиться мысленно. Главное правило это игры — не думать о ней. Никогда. Ничего. Иначе её заберут как последнее светлое, что осталось, вот тогда-то меня не станет.
Скалюсь, мысленно возвращаясь к делу. Значит, вот так? Вы бесконечно добры, справедливы, честны. Вы так хорошо следите, чтобы мир был прекрасен, а для того храните закон. И всё это звучит великолепно, но стоит с кем-то из вас поссориться — раз, вот он я, за решёткой; стоит вам пригодиться — без меня неужели не справитесь? — два! Вот он я, могу на свободу выйти. До новой, конечно, стычки.
Кто бы из них не придумал это, я восхищён.
И это меня они называют чудовищем.
— Я принимаю условия.
Пора возвращаться к жене.

and they make me [make me] dream your dreams
and they make me [make me] scream your screams

— Ты… вернулся.
Стоит босая. Ещё не вполне проснувшаяся, но уже настороженно бодрая, готовая… к чему?
Чего она ждёт от меня, за эти годы, пожалуй, ставшего ей чужим? Что она видит в моих глазах, и осталось ли что-нибудь в них? Пустота не в счёт.
Киваю медленно.
— Как обещал.
Действительно, обещал. В то утро, когда рисунок на моей руке перестал быть моей тайной.
Когда проснулся рывком, избавившись, наконец, от кошмарного сна; когда потянулся за стаканом с водой, заботливо ею оставленным на прикроватной тумбе. Схватил его левой рукой без раздумий, потому что есть вещи, которые дрессировкой не вытравить — отец добился того, чтобы рабочей моей рукой стала правая, но в моменты забвения я над этим не властен, — и только потом, напившись, вдруг понял одновременно…
что комната полна света, а я без рубашки и без браслета, отводящего чужой взгляд, что она сидит в кресле неподалёку и глядит на меня исподлобья, а мне совершенно. нечего. ей. сказать.
— Кларисса.
Мне хочется прикрыть знак принадлежности, хочется спрятать руку под одеяло, но уже бесконечно поздно. Она видела. Несомненно, это случилось раньше, ночью, когда она промывала рану, а я всё равно злюсь на стакан, как будто если бы мне не хотелось пить, она бы клеймо не заметила. Всё, что мне остаётся — это просить:
— Подойди ближе. Пожалуйста.
Ей больно. Это легко заметить. Она подавлена и растеряна. Как, впрочем, и я. Эмоциональное зеркало — вот, что это такое; разбить бы его, чтобы напряжение разлетелось осколками во все стороны, но этого допустить нельзя. Мне не нужна истерика. Не нужен скандал.
То единственное, чего я хочу сейчас, хотя, может быть, незаслуженно — это её любовь.

Don't wanna hand you all my trouble, don't wanna give you all my demons.
You'll have to watch me struggle from several rooms away...
But tonight I'll need you to stay.
[icon]http://s8.uploads.ru/9PB3S.png[/icon][nick]Gilbert Silva[/nick][status]alta vista[/status]

Отредактировано Sanjay Summerbee (2018-02-27 10:59:18)

+2

4

There’s a curse between us, between me and you.

Помнишь, ты рассказывал мне сказку? О Красавице и Чудовище. Знаешь, потом у меня было много времени, чтобы найти и прочесть множество интерпретаций этой истории. Но больше всего мне понравилась твоя. Ведь ты ничего не делаешь просто так – я точно знаю.
Никогда я не была розой, которую надо хранить под стеклянным колпаком, чтобы уберечь от малейшего порыва ветра, не была и красавицей, которая, на мой взгляд, изрядно глупа и излишне саможертвенна. Пытаться улучшить чудовище, пробудить в нем человечность, чтобы поднять до своего уровня, это серьезно? Это предписанное социумом поведение для благоразумной девушки?
Не думала никогда, что поведу себя ровно по сценарию. Исцеление любовью показалось мне единственно верным способом сохранить себя и нас, когда сказочный замок начал рушиться под воздействием темномагической силы.
Ты, впрочем, тоже не был чудовищем. Или я была настолько слепа, что отказывалась видеть это в тебе?
Агония и болезнь действовали на тебя как на обычного человека. Я провела ночь без сна в попытках помочь, исцелить, осознать; словно ничего подобного я не могла подозревать, словно именно наша жизнь должна была стать примером «долго и счастливо», можно без «умерли в один день», главное, чтобы искренне и горячо.
Оказывается, у меня тогда изрядно затекли поджатые под себя ноги, а я-то всегда считала это кресло удобным. О каких глупостях думает человек, замещая травмирующие мысли пустыми. Ты спал, утро близилось, я никак не могла понять, что делать. Это состояние вернется много лет спустя, когда с фамильного древа исчезнет ветвь, которая могла бы расцвести ослепительно-белым цветом. Формулы этикета и четкие правила не способны помочь в ситуации, немного более выходящей за рамки, чем разбитый гостем столовый прибор.
– Тебе нельзя много говорить. И двигаться тоже, – моя рука ложится на лоб мужа, я присаживаюсь на краешек кровати рядом. Должно быть, голос дрожит, или звучит глуховато, я не уверена, это не имеет значения. Я все же не колдомедик, но почему-то подумала, что вызывать даже семейного врача сейчас не стоит, поэтому делала все сама – и теперь волновалась, что могла упустить что-нибудь. – Похоже, у тебя все еще жар.
Когда дочь болела, я пела ей колыбельные, чтобы легче засыпалось. Если температура была высокой, мы использовали компрессы, я постоянно клала руку ей на лоб, а она говорила, что ладонь прохладная, и это очень приятно.
Хотелось бы мне иметь возможность исцелять проблемы простым наложением рук. Но это, кажется, из области религии, в чью сторону я никогда не смотрела заинтересованным взглядом.
Сознание двоится. Это сейчас или потом? Ты уже вернулся, или еще не уходил?
Мой знакомый незнакомец. Что изменилось?
Обнять бы тебя, потянуться всей душой, оплести неуловимым движением рук, вдохнуть жизнь, отмотать время назад. Любить безоглядно, не считая месяцы и годы. Переплетать пальцы, подмечать изменения внешности, отмахиваться от осознания конечности происходящего. Сейчас и тогда, две разные сказки.
Интересно, есть ли истории о тех, кто ждал.
– Как ты себя чувствуешь, Гилберт?
Вопрос звучит для каждого из нас, во всех временах и любых декорациях. Надеюсь только, что звучу достаточно… приветливо. Что бы сейчас ни происходило, для меня время тоже не стояло на месте. Я твоя жена, давно и навсегда, но кончики пальцев немеют, неведомая сила не позволяет сделать хотя бы шаг вперед, завершить еле уловимое движение к тебе. Расскажешь ли еще одну сказку, что будет темнее ночи, но с хорошим концом, или это будет славная история о неведении и смерти, – я не знаю. Однако готова принять то, что ты сделаешь. Вне зависимости от того, стал ли ты все-таки чудовищем, пока меня не было рядом.
– В детстве я мечтала стать актрисой. Не помню, говорила ли тебе об этом когда-нибудь. Мне, конечно, потом мягко и доступно объяснили, что это не совсем правильная мечта для девочки моего статуса, и я передумала, твердо решив стать писательницей. Мне казалось, что совмещать домашнее хозяйство и творчество будет нетрудно. Потом я перевела область своих мечтаний в более приземленную плоскость, но сейчас… Я все еще чувствую в себе силы писать на чистом листе.
Рука ложится на плечо, круг замыкается прикосновением щеки к щеке.
Мы прокляты, мой милый.
[nick]Clarisse Silva[/nick][status]C'est la vie[/status][icon]http://images.vfl.ru/ii/1519297878/ce329fba/20688295_m.png[/icon]

+1

5

Кто знает, чем обернутся холода и потери для того, кто умел верить?

Помнишь, я рассказывал сказку?
О вздорной девчонке, никогда таких не любил, но тогда ещё не пылал к ним этой особенной, выжигающей ненавистью, которая во мне есть сейчас. О той, что семейному парню чудовище предпочла, жертвой синдрома стокгольмского она, по сути, была. Полюбила того, кто пленил её, себя растратила, только бы из него воспитать человека.
Столько усилий — в пыль. Читателю не говорят о том, что после свадьбы случилось. В моей версии сказки это был полный провал, потому что нельзя из монстра вытравить то, что его собой делает.
В ту ночь, когда я тебе это говорил, я почти издевался над ними, помнишь?
Мы тогда посмеялись, ты ещё говорила, что рассказывать этого детям никак нельзя. Кто знает, какую мораль они в этом увидят, да? Ведь каждый берёт для себя только то, что считает нужным.
Слово сдержал, дочери — нашей единственной — не говорил. Тем ироничней, острей и больней, что она предпочла наследнику громкой фамилии сына героя войны, каждое полнолуние человеческий облик теряющего.
Перестану ли я когда-нибудь вспоминать об этом, прекращу ли её винить? Может быть. Себя — никогда.
Звучит как сенсация, да? Я и был виноват. Услышит ли это моя жена? Нет, не думаю. Вряд ли. Скажу ли Женевьев? Да кто меня к ней подпустит. Суть от этого неизменна. Может быть, это я недостаточно хорошо объяснил ей когда-то, что хочу для неё всего лучшего, что может дать этот мир. Может быть, я ни разу вслух не сказал, как сильно её любил. Может быть, та история, которую годами хранил, о которой в доме своём не смел вспоминать, ей показала бы истинный мой настрой. Может быть, я не научил её главному — словами со мной говорить? И доверять, как тому, кто в ней видит надежду грядущих дней.
Если убрать «может быть», выйдет то, что мой рассудок среди дементоров держало потом, когда не стало дворняги в соседней камере, когда я должен был думать о чём-то, что меня не вдохновляло.
Я боялся её потерять, я её потерял; Гилберт, мать твою, это абсурдно!
В сущности, всё, что мне остаётся — это о прошлом жалеть, ещё чуть-чуть опуская руки.

И кто знает, когда над водою взойдёт голубая звезда для того, кто умел ждать?..

Как слаб я тем утром был от лихорадки, так же страстно желал проснуться от кошмарного сна и узнать, что тайна моя осталась сокрытой, придумать, как бы более плавно Клариссу ко всему подвести. Реальность была жестока, и всё, что я делал — лишь подводил её бесконечно, не к чему-то, а со всей своей жизнью. Глобально.
Каяться и просить прощения. Никогда это не было про меня, не уверен, что будет. Надеюсь, что нет. Я не сломан пока, но изрядно потрёпан, и каждый раз думаю, что до полного поражения и разрушения мне не хватает всего-то пары песчинок в часах. Каждый раз с замиранием сердца жду: вот сейчас сломаюсь. Выдыхаю, едко смеюсь мысленно или вслух, продолжаю держаться.
Продолжаю держаться, когда Кларисса садится на мою кровать и касается лба прохладной рукой. Смотрю на неё, затравленный и почти побеждённый, но не слышу ни слова укора из её уст, и мне мгновенно почти легчает. Отблеск надежды столь явно скользит по моему лицу, что его не заметить Кларисса, пожалуй, не может.
— Буду самым послушным больным, — говорю серьёзно, только по краю губ сквозняком намёк на улыбку, — только, пожалуйста, не уходи. Расскажу тебе всё, что захочешь знать.
Сказал бы то, что важнее сейчас всего, но опасаюсь быть понятым не до конца. Опасаюсь, будто сочтёт признание отговоркой, а потому берегу его, может, момент будет лучший немного позже.

Тебе больно идти, тебе трудно дышать, у тебя вместо сердца — открытая рана.
Но ты всё-таки делаешь ещё один шаг сквозь полынь и терновник.

Время проходит, часы завершают круг, годы над головой кружатся. Смотрю на неё, из другой жизни пришедший и всё ещё прежний, её; смотрю — не могу оторваться, жажду свою многолетнюю утолить.
— Как из праха восставший.
Это почти что шутка, но вообще-то — нагая правда.
Она говорит, сердце моё нервным стуком заходится, она помнила и ждала, сейчас это стало мне очевидным.
Подходит, касается, пульс мой ускоряется всё сильней, как будто кого-нибудь быстроногого изо всех сил нагнать пытается.
— Не говорила, — подтверждаю кивком, — да и я не спросил, если быть откровенным.
Звучало бы, может, резко, о том, что «не спрашивал, а ты говоришь», но она знает меня, до последней крупицы души наизусть меня знает, и слышит, конечно, мой тон — скорее из серии «не удосужился у тебя узнать», как что-то, чего я не смог, не в её адрес укор.
— Так напиши? — Предлагаю искренне, руки твёрдо, но не захватом жестоким сжимают талию. Я слышу, о чём она говорит, я понимаю, что к настоящей книге реплика эта отношения не имеет почти, но всё-таки изменяю смысл её монолога, — напиши о прекрасной женщине, которая умела верить. О тех рассветах, которые ей приходилось встречать одной, о неизбежной победе ёбаных этих героев, — за всю совместную жизнь впервые себе позволяю грубо ругаться в её присутствии, но слова мои, хочется верить, звучат не зло, если только мне не забылось за эти годы, как это возможно — вслух говорить без злости. — Напиши свою сказку о том, как вернулось чудовище из заточения, и что оно своей опустевшей душой ещё умеет любить.

И ненастным январским утром в горах расцветёт миндаль для того, кто умел ждать.

Прикрывая глаза, к щеке её прислоняюсь, и, кажется, щекочу ресницами. Не могу разобрать.
— Напиши, каково это — быть женой монстра, Кларисса. Каково встречать его после стольких лет.
Говорю глухо, и в этой последней фразе сокрыто намного больше, чем готов был произнести.
Губами едва касаюсь чётко очерченных её скул, руки по старой памяти изучают изгиб совершенной её фигуры, и мне хочется одного — забыться, в омуте утонуть, жизнь свою зачеркнуть и пройти её заново. Мне уже всё равно, кто я таков, позабылись девизы и лозунги, только одно во мне живо — стремление быть к ней как можно ближе.
Если бы знать, кого о таком просить, вымолил жизнь бы себе другую, новую, ничем не сломанную и чернотой не замазанную, только бы нового горя ей в жизни этой не принести. Но я не знаю такого, кто мог бы мне это устроить, а посему отречься не выйдет. Ни от себя, ни от крови своей поганой, ни от картинки даже давно уже не актуальной. Я тот, кем всегда был, каким и в могиле буду, я — чудовище то пресловутое, и сказка та, значит, всё же с другим концом.
— Напиши свою версию сказки, в которой они изначально были равны, девушка и зачарованный лорд. В которой девушку он не крал, она с ним ушла сама. В которой большую часть своей жизни провела в ожидании… Предупреди других девочек, милая, чтобы знали, как много их может ждать боли.
Есть у фразы моей окончание, которое вслух я высказать не посмею: «Жаль, что своей объяснить это мы не смогли».
Ласково, но вместе с тем с опаской целую в уголок губ, и то животное чувство во мне, что был заперто так надолго в тюрьме, от долгого сна пробуждается за секунду, в венах моих закипает кровь.
— Claire… Je T`Aime.
Выдыхаю так тихо, что жена моя, вероятнее, догадается, чем услышит.
Она знает, как не люблю говорить на французском и как раздражают меня сокращённые имена, а потому, может быть, поймёт, как много в признании этом сокрыто. Много больше, чем я бы мог объяснить, и, вместе с тем, много меньше, чем всем своим совершенством она заслуживает.
Как многое изменилось.
Меня ослепляет свет, что дневной, что её, из глубин сердца чистого исходящий, меня оглушают звуки, льющиеся из открытого комната окна, и только одно неизменно — мой трепет перед её precellence.

Но я знаю, найдутся ключи и откроются двери для того, кто умел верить.[icon]http://s8.uploads.ru/9PB3S.png[/icon][nick]Gilbert Silva[/nick][status]alta vista[/status]

+1


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » I MAKE SPELLS NOT TRAGEDIES » Semper Fidelis


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC