Harry Potter: Utopia

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » ЗАВЕРШЕННЫЕ ЭПИЗОДЫ » In a Heartbeat


In a Heartbeat

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://s6.uploads.ru/t/VADio.gif

http://s6.uploads.ru/t/VADio.gif

In a Heartbeat

ДАТА: ночь с 16 на 17

МЕСТО: С Лицедейской на хату Тони

УЧАСТНИКИ: Пьяный Брэйди, разбитый Фаулз

А забава была только в том, что в каком-нибудь бульварном романе они, ну, должны были бы друг друга ненавидеть. Может, быть, что-то пошло не так. Может быть, вместо ненависти всем просто нужно человеческое тепло. Хрен его знает.

В этой сказке кому-то придётся побыть злодеем (или просто уродцем, страшилой, потешным малым).
Одному старику раз под вечер пришла идея, мол, меня в его книгах ужасно недоставало (с)

Отредактировано Antonio Faulz (2017-08-09 02:44:43)

+2

2

Знаете, когда наступает лучший день, чтобы устроить себе тур по пабам магического и немагического Лондона? День, когда всё пошло по кромешной пизде.
Или худший. Возможно, худший. Брэйди уже не был так уверен.
Он шёл по стеночке, еле перебирая ногами брусчатку мостовой, а всем левым боком и ладонью попеременно - кирпичную кладку какого-то здания, и старался думать лишь о том, что где-то там, впереди, в дымке то ли алкогольной, то ли типично британской, - приветливо желтел огнями "Три Авгурея". Ему смутно помнлось, что Клаудиу задолжал ему бутылку... чего-то. Вряд ли морковного сока, а всё, что с градусом, сгодится. Хорошо бы только денег не просил: все приятно звенящие монетки Брэйди растерял где-то на подходе к Глобусу, а точнее - в маггловском пабе, когда пытался отделить сикли и кнаты от смешных пенсовых монет. Палочка!.. Нет, палочка была на месте. Брэйди похлопал себя по заднему карману джинс и облегчённо выдохнул парами алкоголя. Но что-то ещё он сегодня точно просрал, помимо человеческого достоинства, там, или лучшего друга косая чёрточка любовника. А, куртку, точно. Жарко в ней было, вот и оставил её... может, всё-таки дома? Нет, в "Виверне".
Дома он... Брэйди сглотнул, вспомнив о событиях сегодняшнего утра.
Он вернулся домой совершенно разбитым. На автомате сходил в душ, просто чтобы чем-то себя занять, и чуть не остался там навсегда; сделал себе кофе; выпил кофе; попытался поспать. Порядок был неудачный, так что поспать не удалось, но оставаться со своими мыслями наедине было совсем невыносимо, посему, послонявшись по квартире и повисев над душой у Эй, Совы, пока та не начала прятаться от него за диван, Брэйди решительно оделся и пошёл пить. На часах было, дай Мерлин, полвторого дня.
Учитывая, что теперь наверняка уже натикало к полуночи (часов при себе Брэйди не носил или носил, но тоже проебал), продержался он неплохо. Вот только уже где-то после заката его планомерный, неспешный алкотур вошёл в пике: количество алкоголя в крови таки превысило норму, и контроль над ситуацией Брэйди, кажется, немного утратил.
Ему было хуёво. Для начала, физически: в горле комом стояло что-то противное, перед глазами плыло, ну и да, без помощи стеночки передвигаться выходило с трудом. Почему-то он был уверен, что бутылка от Клаудиу всё исправит. Возможно, в нём говорили уже выпитые сородичи бутылки.
Но это бы ладно, потому что душевно ему было хуёво просто сказочно. Хотел набубениться, чтобы не думать о Дурсле? Молодец, только немножко позабыл, что к особенно надравшимся демоны бегут ещё радостнее и водят вокруг хороводы.
Брэйди был на стадии, когда магглы, рыдая, звонят своим бывшим. У Брэйди не было телефона, Эй, Сова осталась дома, но вот к части про "рыдать" он был бы ближе некуда, если бы блевать ему не хотелось больше. Сейчас он пинал себя за то, что устроил с утра. Сейчас он готов был разделить Дурсля с любой блондинкой, если бы это только дало ему возможность упасть к нему на кровать, обнять крепко-собственнически и вжаться лицом в тёплый дурслевский бок. Какая-то часть его мозга, выжившая под натиском запоя, в ужасе выла и вопила ему в ухо, что он жалок от слова ЖОПА, но на данный момент Брэйди было всё равно. От тугого узла в груди ему хотелось выть самому... а нет, погодите, всё-таки блевать.
Согнувшись пополам и упав на одно колено, Брэйди щедро поделился с мостовой частью своего жидкого ужина. Ощущение гадостного кома в горле ушло, в глазах стало чуть яснее, и он увидел, что чуть было не отсчастливил также чьи-то ботинки.
- Звиняйте... - пробормотал Брэйди ботинкам.
Его взгляд медленно, очень медленно прошёлся вверх, по ногам, по туловищу, до самого лица. Спустя несколько мучительно долгих секунд система распознавания всё-таки включилась.
- Фаулз?..

Отредактировано Gilroy Brady (2017-08-12 14:25:56)

+3

3

У него был плащ с раздвоенным хвостом - вдохновление ласточкой, стрижом, мелкой черной птицей под крышей, гнездящейся в порах склона - черный, не хлопающий раздраженно на ветру жесткой тканью, обрывающийся ниже колен, и под ним Тони прятался и прятал что-то особенно нежное и по-своему дорогое, а мелкий неясный звук шелеста улица поглощала почти полностью, разжираясь и надуваясь, как бесформенный шар. Днем она была тощей и ела, ела, а всякая звуковая волна поглощалась ею и сметалась в общую кашу на фоне топота и голосов. И чем тише вокруг, тем громче слышен ты, но тогда и находится меньше тех, кто услышал, а ночь уже заранее зажрата и сыта, она почти везде молчит, шаги кажутся в этой пустоте неоправданно громкими, музыка - лишней, но с Лицедейским, пожалуй, не совсем так.
Может быть, это была хлопушка или кривое заклинание - Тони поводит плечами, так давая отклик на недалекий шум, но именно перед ним, так уж сложилось, нет почти никого. Даже в стане дебоширов и артистов находятся мелкие проплеши и места почти абсолютного покоя, ну, почти, потому что не во всех жизнях в принципе есть покой.
На Брэйди Фаулз смотрит не сочувственно, потому что взгляд такой чаще всего ломкий, неправильный, и во всяких книжках какая-нибудь мразь кривит губы со своим сочувственным взглядом, отступая беспомощно - бесполезные персонажи, а Тони бесполезен в плане другом, и еще у него теплое сочувствие сосредоточенно где-то далеко и не светится ярко, потому что счастья многим он желает искренне, и это желание - есть гнетущее чувство боли в центре сердца, а не мягкий романтичный фасад чего-то преувеличенного. Боль иная, она не лучше и не хуже той, что посвящена собственному эго, просто другая, как если сравнивать горизонт востока и запада, в общем-то, нет никаких подходящих сравнений. За чужие дрожащие руки Антонио больно, за дела и вещи, поэтому и глядит он не сочувственно (хотя оно тоже смешалось в крови), а просто нежно-грустно. Так из вашей хватки утекает желчь и кособокость, когда приходится держать на руках недельных котят, какую-нибудь ломкую, но все-таки живую мелочь. Если смотреть с какой-нибудь иной призмы - Гилрой тоже похож на зверушку, такую, недавно родившуюся, с неустойчивыми лапками и глупо-очаровательной мордой, что тыкается носом в стенки и ладони. Но есть во всем этом, помимо мелких неувязок, одна большая беда и проблема.
Коллин Гилрой Брэйди не зверушка, а, между прочим, человек. Живой, знаете, такой, с кровью и чувствами, с гудящей головой и комками в горле, наверное, история у него иная, но есть две руки, две ноги, сердце, сопли-слюни, которые втихую каждый распускает, что поделать, что помыслить. И Тони, на самом деле, все равно, что там с его ботинками, он не сноб, что хмурится при виде алкашей, он очень херовый друг со своими собственными проблемами и желаниями. Желания разные, горячие, до мерзости обжигающие даже, но одно особенно важно в данный момент, и прочие подминаются под него, как скомканные в порыве гнева бумаги. Поиграем в "добрось шарик до корзины", чтобы в итоге все равно промазать, и целая гора собственных разочарований накопится рядом с ней, убирать за собой - моветон, пожалуй.
Когда выходишь на вечернюю прогулку, успокаиваешь себя тем, что желаешь найти в темноте покой, но темнота на самом деле пугает и грызется, волнует сердца людей - зверей дневных, даже не вечерних - большинство отдаются своим бедственным мыслям с головой. Ты выходишь на вечернюю прогулку, говоря, что тебе нужно развеяться, но заранее готов не к осмыслению, а к гудению, нажатию на болевые точки. Может быть, нам так легче - получать под дых, будучи неготовыми, может быть, каждому нравится убеждать себя в том, что не нужно становиться сильнее, потому что тогда не будет возможности чаще плакать и громче ныть. Меньше плача - меньше успокаивающих объятий и нежных слов, и меньше убеждения в том, что рядом есть хоть кто-то.
- Брэйди...
Это не обвинительное "Брэйди-Брэйди", и не констатация факта о том, что это именно Брэйди. Нет. Только лишь почти полностью задушенный вой, потому что зачем, потому что как, что вообще случилось? Кто умудрился включить тебе "Such a lonely day", солнышко? Тони сглатывает и удерживает вздох. Он сам как-то очень устал.
- Коллин.
Так правильнее, как кажется анимагу, и, может быть, не кажется больше никому. По имени, и не по фамилии, и у Антонио не вызывает улыбки каждое раздражённо-короткое "Фаулз", что бросает Дурсль. Возможно, что Гилрой перенял это у него, только в его голосе не сохранилось шипения радиопомех, но воспоминания тащит воспоминание, и если для Винни Тони улыбается ярко, слыша свою фамилию, то к Брэйди другой разговор - Тони улыбку все равно давит, но грубоватую, неправильную. Неправильные улыбки Винс не любит.
- Иди сюда, - ласково тянет он, обнимая Коллина Гилроя Брэйди. Грязного, подрагивающего, пьяного до горячей красной кожи, за плечи, тянет наверх, не резко, но настойчиво, и отводит кудряшки с чужого лба, - И если не хочешь, не рассказывай ничего.
Только давай, не отталкивай, а лучше растай и подайся на встречу, как все равно лезут на руки битые палками собаками. У Тони есть молчание, еще есть в хрустящей упаковке белые салфетки, и он вытирает чужое лицо, задевая зубы и морщась от огорчения, и ему все еще все равно, что там с его ботинками и заблеванной дорогой, ведь Гилрой в руках кажется очень маленьким и забитым. Про таких кошек порой крутят передачи на Animal Planet - тонкие, блохастые, они не видят почти ничего из-за слезящихся глазок. Их хочется только успокоить и спасти, но в Винсе злобы нет не по этой причине - ее просто не существует, потому что кудрявый друг, а не соперник, потому что ему, наверное холодно.
Банальностью давно стала благодарность удаче, но Фаулз все равно рад бы и поблагодарить эту вашу Фортуну за то, что так удачно вышел из-за зудящего напряжения в ногах на улицу, когда хочешь идти-идти, и его дом рядом, близко, только зайти и подняться на второй этаж.
Он тянет Брэйди за тобой, потому что... Ну, потому что может, и для Тони это почти равносильно слову "должен".

+3

4

Положение на корачиках перед лужей собственной блевотины - ни разу не в топе мест для ведения светских бесед со старыми знакомыми, которых лихая зачем-то вынесла на променад в не самую тёплую июльскую ночь. И даже не в приемлимой серединке хит-парада - скорее, где-то на старом-добром социальном дне. Посему - Брэйди опускает взгляд и не поднимает себя, продолжая упираться подрагивающими (от холода? усилий? стыда?) руками во влажный камень брусчатки. Ждёт, пока Фаулз вздохнёт и пройдёт мимо - в конце концов, какое ему дело до того, как Брэйди проводит свой досуг? Живой, не разлагается и ладненько. Ходите мимо, господамы, и ты, Тюлень, особенно ходи. Брэйди сжимает веки крепко-крепко, до искр в темноте. Честно говоря, ирония у этой встречи слишком уж зла.
Но Фаулз не уходит.
Собственное имя прошивает Брэйди током, заставляет распахнуть глаза: так его называет теперь разве что Виви, а больше и некому - не осталось в его жизни людей, для которых он не Гилрой и не Брэйди - тех, кто знали, давно отучил. Это настолько в стиле Фаулза оказаться тем, кто помнит именно Коллина... Мальчишку, которого Брэйди надеялся потерять ещё много лет тому назад.
Его поднимают на ноги - Коллина? Гилроя? Брэйди? просто случайного прохожего, перебравшего алкоголя и личных драм. Прислоняют к стенке, зачем-то убирают волосы со лба, оттирают рот салфетками - чёрт возьми, зачем?!
Брэйди не понимает.
Брэйди смотрит на Тони Фаулза, так старательно не смотрящего ему в глаза, из-под полуопущенных век и не понимает. Наверное, он никогда его не понимал... У Брэйди на пьяном, неверном, но всё ещё обоюдоостром языке толпится с дюжину вопросов - от грубых до язвительных до оскорбительных даже, потому что оскорбления - это его блядская рапира, самооборона или самосаботаж. Не против Тони, но против чувства стойкой, неприятной, тяжёлой неловкости, что всегда оттягивает грудь Брэйди при встрече с Фаулзом.
Было время, когда он списывал этот побочный эффект на проснувшуюся совесть - награда за все подвиги в школе. И пусть даже большинство из них - на Дурсле, по крайней мере в отношении Фаулза, всяко совестно смотреть в улыбающееся лицо, которое ты сам помогал засовывать в унитаз. Крайне неудобно.
Но с тех пор...
Он знает лучше теперь. И лучше бы, блядь, не знал. Почему именно сегодня ему нужно было встретить именно его?!
- Фаулз, оставь где лежало, - бормочет он на одной ноте. - Тебе нечем больше ночью заняться?
А видимо, и нечем.
Фаулз не слушает - или не слышит его даже; тянет куда-то за собой. Брэйди то ли холодно, то ли жарко, и ни один из перепадов ему не по вкусу, но вот у Фаулза, у Тони, руки тёплые, и это внезапно так... приятно. Мягкая-мягкая ладонь, пальцы, держащие уверенно, но ласково, и Брэйди поддаётся. Не знает, куда его тащат, куда ведут - за собой; спотыкается о собственные ноги, слишком длинные внезапно и нескладные, как у новорождённого оленя - он ровно так же в них не умеет. Шальная мысль - наверное, Фаулз тоже хочет надраться, и ему нужен собутыльник! Этой мысли Брэйди иррационально рад, хотя очень смутно и где-то в отдалении понимает, что нормальные люди обычно ищут собутыльников не среди тех, кого для начала приходится соскрести с асфальта.
Да и путь их не продолжается по прямой, к приветливо мерцающим огням "Авгуреев", но сворачивает в сторону, к дверям одного из домов, где Брэйди снова - спиной к стене, прохлада камня сквозь ткань футболки, а Фаулз стоит рядом и копошится, ища по карманам то ли палочку, то ли ключи, то ли Мерлин знает что.
Склонив голову на бок, Брэйди следит долгим взглядом за движениями его белых, чуть пухлых рук и думает о том, сколько тортов, фигурок из теста и сладких бисквитов выпекли эти руки, сколько подарочных лент на картонных коробках аккуратно перевязали - и сколько ещё выпекут и перевяжут, вопреки всему, несмотря ни на что. С любовью и заботой, для того, кто никогда не ценит. Дурацкие упрямые, верные руки.
Брэйди тошнит от этой их смиренной преданности. А может, и от другого. От того, насколько она криво отражается в нём самом, искажённое, но то же. А может, он просто слишком много выпил сегодня.
- Тони... - тихо произносит он. - Почему?
Почему ты продолжаешь присылать ему сладости, Тони?
Почему ты не найдёшь себе другую, не такую больную жизнь, Тони?
Почему ты не оставил меня на улице?
Почему... почему Уэйд Дурсль такой мудак - и почему это не важно?

Едва ли Тони Фаулз знает ответ хоть на один из этих вопросов.
Едва ли кто-то из них двоих знает.

Отредактировано Gilroy Brady (2017-08-18 23:18:08)

+2

5

Тони Фаулзу не нужен Уинстон Дурсль.
Это не оговорка. Это факт, проверенный временем. Не значит, что он не влюблен и не желает. Просто не нужен. Тони не нужен волк, и ничего хорошего за собой любое соприкосновение, почти наверняка не понесет. Почти. Никто ни в чем не уверен. А Дурсль - это кусачий червь, разжигающий слизистую, поедающий плоть, с плотной кольчатой кожей, а не та сахарно-ватная воспеваемая нежность, розоватый клочок облака меж пальцами, тающий и к коже мерзко липнущий, обращающийся в карамель - сахарная вата. Скорее нечто более... Мерзкое. Достаточно гадкое, чтобы не плакать почти, но очень хотеть, желать разреветься прямо на работе, так, спрятав мордочку в рука. Достаточно, чтобы не смотреть на небо сишком часто и ждать, ждать, ждать. Тони желает, Тони хочет, Тони живет, но ему не нужен Уинстон, шерсть под пальцами и круги колодцев в радужке, безумная рефлексия. Это разрушает и выкрадывает пусть не самое важное, но истинно ценное, никаких плюсов и положительных электродов. Просто что-то лишнее. Только ветер в горле, в голове. Только скворчащее чужое раздражение. Голод. Неуемный аппетит, направленный на слабые, тихие и едва различимые мечтания. Нет, очевидно и слишком ясно - Тони не нужен Дурсль. Ему нужна надежда.
Просто чтобы не умереть. Не сойти с ума. Не остаться наедине со своим больным-болезненным хотением чего-то масштабного в белой ванной. Только лишь одна стойкая надежда на неизвестное и туманное, просто любая вера в абсолютно непонятный, таинственный шанс. Шанса нет, есть его мираж. И тогда, он, конечно же, сможет с этим жить, сможет творить - для себя тоже, ведь он не так и мало делает для себя, ему для собственного блага нужна только уверенность в том, что у прочих все хорошо, и еще... Да, она. Любое положительное действие в сторону другого человека окупается. Так себя убеждает кое-кто. Не тайна, кто. Убеждает, чтобы легче жилось. Очень тупорыло-уверенная эта ваша слепая любовь. Без объяснений. Без разъяснений. С глупыми стандартами. Когда не можешь ответить на вопрос "почему ты делаешь это?".
Потому что не стоит, но очень хочется. Потому что что еще делать с самим собой? Верно. Поэтому Тони не может ответить. Поэтому Тони молчит и качает головой, он не хочет игнорировать Брэйди, пропускать слова мимо ушей - он слушает. Но молчит. Звон ключей режет барабанные перепонки до алых черточек. Фаулзу кажется, что в голове, от стенки к стенке, там плещется кровь. Застоялая, уже почерневшая кровь, которой нет выхода. Она холодит освежающе. И посылает свои капельки по позвонкам. Страшно как.
Дом Кельвина неоправданно сильно дышит магическим шармом, кой Тони немного... Это немного не его. Он любит мультфильмы по телевизору, удобные кофеварки и свет включать на кнопку, а не заклинанием, его дество полнится пощелкиванием клавиатуры маминого ноутбука и оповещениями с телефонов. Телефон Тони здесь не работает. Здесь не работает многое - не только вещи. В сердце у Фаулза есть раздор, но он затихает и покрывается коркой в подобных стенах, стягивается холодными ниточками. Кружка со спокойным холодным чаем. Гавань без пристани. Остановка для кого-то, кто перепутал пару поворотов.
Брэйди напутал их все. Каждый в этой жизни. Но Тони не будет лезть. Тони не следует спрашивать. Он виновато улыбается. В его доме мягкий диван и слишком темные углы потолков. Он усаживает Брэйди и чувствует себя виноватым. Ему не хочется, чтобы Брэйди спал на улице - почему-то думается, что тот бы пошел дальше лакать с луж и бродяжничать. Это чувствуется ужасно. Но и помочь ему особо нечем.
- Я поищу чего-нибудь... Наверное что-то есть.
Он вздыхает, разочарованный в себе. Тони ничего не знает о лекарствах мира магии, ничего не знает о лечащих заклинаниях и похмелье. Он зожник, он - идиот. У него есть морская свинка.
Она гуляет по квартире в кофте, синей темной кофте с эмблемой какого-то института, или магазина - не знает точного происхождения этой эмблемы даже мир. Она смотрит глазками-маслинами и кружит около дивана. Фаулз берет ее на руки и вручает Коллину.
- Опасно гулять одному ночью.
Он знает. И Брэйди знает. Но они оба гуляют, потому что потерялись и не пришли туда, где их ждали.

Отредактировано Antonio Faulz (2017-08-31 00:46:07)

+2

6

Это такая неловкость.
Знаете, что делают люди, когда сталкиваются с чем-то неловким, с чем-то им неудобным, что вызывает в них дискомфорт? Они отводят глаза, они игнорируют, они проходят мимо. Брэйди знает об этом на собственном опыте не хуже других - и, конечно, с обеих сторон.
Вот например, сколько раз он игнорировал Фаулза?
И нет, даже не в школе, где им едва ли была нужда как-то особенно отмечать присутствие друг друга, и более того - пожалуй, жизнь Тони была спокойнее, когда компания Уэйда Дурсля обходила его вниманием и стороной.
Но в их "взрослой" жизни. Жизнях. Кто бы мог подумать, что параллельные всё-таки пересекутся, будут пересекаться так часто - всякий раз, как со звоном приветливого дверного колокольчика Брэйди переступает порог наполненной светом "Кондитерской Шугарпалма". Вдыхая сладкие запахи выпечки полной грудью, он переводит взгляд нах тех, что за прилавком и - да, всё-таки кивает, сдержанно улыбается Фаулзу, но быстро скользит глазами мимо, и вот теперь его лицо озаряется настоящей, искренней улыбкой. Через несколько секунд, если нет клиентов, и минутами позже, если есть, он крепко-крепко обнимет Винни, как будто не виделся с ней тысячу лет и больше, уткнётся носом в её пахнущую ванилью форму и немножко покружит на месте, прежде чем купить пару пироженых с клубникой и под этим предлогом увести её за руку за столик у окна. Следущие четверть часа, делясь новостями и смеясь с ней над чем-то глупым, Брэйди не будет игнорировать Фаулза или делать вид, что его нет - но какая-то часть его, та часть, что не может забыть о его неудобном присутствии (не здесь, но в жизни Уэйда Дурсля), пожелает на мгновение, чтобы его немножко не существовало.
И это такая неловкость, что теперь, когда Гилрой Брэйди, свет и гордость подпольного рынка тёмных артефактов, сам становится неловкостью, от которой отводят глаза, мимо которой проходят, ускоряя шаг, Тони Фаулз не отводит глаз - и не проходит мимо.
О нет. Он поднимает его на ноги и берёт за руку и приводит к себе домой. Он усаживает его на диван и даёт ему в руки морскую свинку.
Тони Фаулз идиот. Тони Фаулз мазохист. Тони Фаулз - бабушка, которая накормила бы волка пирожками, даже если бы он не косил под любящую внучку. Ему было бы достаточно выглядеть голодным с пути.
Не факт, что он не скормил бы ему собственную руку.
У Тони дома - царство безопасности и уюта: всё такое мягкое, наощупь и на вид, такое... домашнее, именно. Так непохоже на холостяцкое гнездо хаоса, которое сам Брэйди привык именовать домом. Брэйди чешет за ухом морскую свинку, гладит её осторожно по блестящей шерсти и мечтает быть ею. Он всё-таки всё ещё порядочно пьян.
Только этим, наверное, можно объяснить то, что он говорит Тони то, что говорит:
- Ты читал Андерсена? - Тони что-то отвечает из глубины квартиры; стены заглушают звук, Брэйди не слышит и потому продолжает: - Маггл. Писатель... Сказочник. У него есть сказка... про Русалочку. Которая отдала голос за ноги, ну знаешь. Чтобы быть с принцем, которого любит.
Тишина в ответ, и в этот раз дело не в стенах. Брэйди без разницы: он рассказывает всё копошащейся на его коленях морской свинке.
- Ноги херовые были, кстати. Больно ходить. Но это типо... этого стоило. Она же типо... любила, - он глубоко вздыхает. - В общем, принц нашёл себе другую в итоге, ну знаешь. Понормальнее. Без закидонов. А Русалке нашей пришлось стать морской пеной. Вот и весь сказ, - пауза. - К чему это я... - он хмурится, замирая, чтобы затем прыснуть: - Забыл! - только вот смех не доходит до глаз.
Он пытается понять.
Он не хотел сравнивать себя с Русалкой, это точно, но к чему-то же это было... К чему-то он всё это вёл, так?
- Хуй знает, - резюмирует вслух и поднимает глаза на вернувшегося Тони, тонко улыбается ему: - Наверное, мудрость в том, что ты можешь порвать себе жопу, но принц всё равно найдёт кого-то... попроще, - его голос трескается, угол улыбки предательски ползёт вниз. - Кого здорово ебать и кто не ебёт мозги.
Он опускает глаза, прячась за кудрями, продолжает водить указательным пальцем по жёсткой пятнистой шёрстке; его голос дрожит, почти шепчет:
- Нехуй было надеяться, Русалочка.

Отредактировано Gilroy Brady (2017-10-09 18:01:32)

+4

7

Тони слушает, потому что он слушатель, принимающий, ласковый в этой своей готовности впитывать и впитывать, брать на себя, как маленький лунный шарик, притягивать пыль, туман, что стелется вокруг неровным шлейфом, сходится в одну полосу и оседает внутри, заполняя пространство мелкими своими чертами. Осадок всегда есть, осадок остается всегда и от всего, он копится в темноте и сначала не тянет вниз, потому что это тоньше, чем пищевая пленка или тот верхний слой воды, демонстрирующий натяжение. Просто слой на слой накладывается, остается, у Антонио Фаулза нет отбеливателя, чтобы счистить копоть со стенок желудка, крепких мышц около сердца, просто сейчас, если, наверное, рукой провести в черном, можно нащупать что-то. Осадки разговоров и идей, чужих мыслей и чувств - все непонятной теплоты, но со временем  всякие вещи, сказанные кем-то, становятся ледяными, трескучими, как мороз, они отходят и остывают, в них когда-нибудь не будет нужды. Эта ледовая корка, изначально похожая на легкую невесомую - не пыль, цветочную пыльцу - стягивает слизистые и останавливает кровь, она делает неудобным движение. Жизнь.
Тони убеждает себя - "это совсем немного". Потому что ему неприятно думать о том, что, когда человек раскрывается и отдает что-то свое, где-то глубоко внутри Фаулз не хочет, не желает этого, потому что фантомная тяжесть уже чувствуется, начинает скапливаться, как черная нефтяная жижа на поверхности моря, где чайки умирают не сразу, где они сначала вытягивают крылья, пытаясь изменить ход событий. Без чужой помощи у них не получается. Не выходит.
Без чужой любви и готовности принять, разделить боль, люди слишком легко гаснут и трескаются, ломаются, как хрупкие чашки. Поэтому Тони убеждает себя, что ему несложно, своей боли у него (кажется) мало, своих писем у него (не кажется?) непомерно много.
Осадок копится и тянет вниз. Антонио Фаулз слушает Брэйди, вбирая в себя, не обязательно анализируя слова, но принимая их, и ощущает, что становится тяжелее. Может быть, пора прекращать с альтруизмом.
Может быть, чуть позже. Еще чуть. И еще немного.
Он садится рядом с Брэйди тихонько, плавно, не мешая ему говорить, не отвлекая, тоже смотрит на морскую свинку, разделитель, которому ничего не будет от одной истории. Слова она все равно не понимает. Тони не хочет быть ей, и он даже не врет себе сейчас, потому что, когда ты человек, обнимать и слушать других проще, и в таком виде, он, наверное, чуть менее бесполезный. Тони не хочет легкости, разве что только немного любви.
Полезным он не ощущает себя уже давно, но все равно пытается. У него хотя бы осталась логика. Логика говорит, что он еще может что-то менять, просто не в своей жизни.
Он банально не знает, что может сделать для Брэйди, и от этого больно даже, и он уже готов просто перенять на себя все его переживания, черт с ним, с холодом и тяжестью. Просто... Разве Фаулз не заслуживает чего-то хорошего? Если да, то Гилрой заслуживает раз в пять больше. Это несправедливо. То, что с ним творится.
Это же Брэйди. Он мог делать мудацкие вещи и быть мудаком, он мог быть даже пропитой сукой где-то в своей жизни, наверное, вором и пидором, но он все еще был хорошим человеком. Все остальное лишь немного опошляло его, но в этом не было ничего страшного, потому что каждый в мире опошлен по-своему. Фаулз тоже. Брэйди был хорошим, потому что не могло быть иначе. Он не должен был сейчас сидеть здесь, такой убитый, и потихоньку подпиливать ножки на табурете Тони своей историей.
А, ничего. Еще один спил в копилку. В этом не было ничего такого ужасного.
- Перестань, - мягко говорит Тони, приобнимая Гилроя как-то по детски. Перестань так себя изводить, винить себя в чем-то, перегорать, вообще перестань уже быть несчастным, потому что тебе нельзя, и ты можешь найти много хорошего, пожалуйста?
Он читал сказку, на самом деле. Она казалась ему доброй и справедливой. За любовь ты награды не получаешь, если твоя любовь никому не нужна - вот в чем была справедливость. В том, что нельзя ожидать награды, если ты просто делаешь что-то не для себя. Не в этом смысл самопожертвования, и уж точно не в этом смысл любви.
Тони любит Брэйди. Он не скажет "как друга", потому что эта фраза всегда казалась ему грубой и обижающей. Он просто любит его, потому что Брэйди заслуживает быть любимым.
Тони думает, что Андерсену, наверное, не стоило писать такой сказки. Но он не мог не написать. Потому что бумага была слушателем терпеливым и честным. Может быть, больше и некому было слушать. Может быть, захотел рассказать всем и сразу, кто готов был прочесть.
Фаулз никогда не общался с Андерсеном, что он может сказать о нем и его поступках? Ничего правильного, наверное.
- Станет легче. Ты только...
Не сожри себя к этому моменту. Не изничтожь окончательно. Ты только вытерпи, да? Можешь поделиться со мной. Больно - это не смертельно, детка.
Тони не знает, что сказать, поэтому просто целует Гилроя в лоб. Легко, успокивающе, и прижимает к себе, потому что Брэйди не мудак, не мужик и не вор. Он ребенок. Сейчас точно. Ему нужна защита и понимание, а не наставительные речи. Поэтому Фаулз обнимает его.
Это немного - самую малость - больно.

+1

8

Тони, определённо, неправильный.
Это правда.
С Тони Фаулзом что-то не так.
У Брэйди, не ребёнка улиц, отнюдь, но всё равно обретшего приют и, в последствие, дом в Лютном было достаточно разношёрстных компаний и друзей, и были среди них не только головорезы и гопники, но и мягкие, тёплые люди. Они не принадлежали к тому миру, в котором Брэйди считал нормальным жить каждый день; у них тоже были - уютные квартиры, крепкие объятия. К ним тоже можно было прийти без предупреждения и плакаться о жизни на диване, и они тоже непременно предложили бы не огневиски, но крепкого чаю.
Но почему тогда Брэйди сидит сейчас не в любой из этих уютных гостиных, а дома у Тони Фаулза?
Почему он распадается на куски, на ошмётки, на грязную морскую пену именно у него на глазах?
У Брэйди нет ни единой причины быть здесь. И, что важнее, у Тони нет ни единой причины обнимать его теперь, терпеть его теперь. Если он только не конченый мазохист, но эту мысль они уже проходили.
Наверное, Брэйди просто выглядит сейчас настолько жалко сейчас, ничтожно, мерзко, что сердце хаффлпаффца не вынесло душераздирающего зрелища.
Брэйди хочется съязвить, конечно. Спросить: "Ты всех больных зверушек и бомжей тащишь к себе в дом, Фаулз? Или только тех, кто издевался над тобой и вытирал о тебя ноги?". Ему хочется встать и оттолкнуть от себя, уйти - но сил нет никаких.
Физических и, что важнее, душевных. Он совершенно невозможно устал.
И ему так невозможно хочется тепла, что он цепляется за податливого Тони, и позволяет себя обнимать, и даже, да, вот, пожалуйста, распишитесь в окончательной капитуляции, мочит слезами его кофту. Позволяет волне захлестнуть себя с головой, вздрагивает, давится рыданиями, потому что в голове его - всё дерьмо сразу, но впереди всего король дерьма, Уинстон Дурсль, и в груди больно так, что попытка выплакать эту муку кажется почти экзорцизмом.
Он почти не чувствует поцелуя Тони на своём лбу, который кажется таким далёким, таким прохладным, но удивительно... нежным. Он почти не чувствует его, но толикой сознания цепляется за него и вдруг понимает:
Нет ничего, что в Тони Фаулзе не так.
Никакой он не неправильный.
Он просто до глупости, до дурости, до больного добрый.
А Брэйди этой ночью слишком эгоист, чтобы не воспользоваться этой добротой - и не найти утешения в объятиях того, кто понимает куда больше, чем они когда-либо могут друг другу рассказать, и не уснуть вот так, на его диване, даже не сняв изляпанных грязью ботинок и джинс.
За считанный миг до того, как Брэйди проваливается в сон, он, кажется, успевает сказать Тони спасибо.
Но он не уверен, не смог бы поручиться.

+2


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » ЗАВЕРШЕННЫЕ ЭПИЗОДЫ » In a Heartbeat


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC